Значит, мне нужна совершенно иная система безопасности.

Я открыл дверь своей комнаты.

Внутри было тепло.

Тихо.

И только сейчас, аккуратно закрыв за собой дубовую створку на засов, я осознал, насколько близко прошёл от окончательной смерти.

Не эмоционально.

Абсолютно математически.

# Глава 16. Живой ключ

В северной башне всегда было холоднее, чем в остальном замке.

Даже сейчас, когда ранняя весна уже размывала рыхлый, ноздреватый снег под внешними стенами Штадт-Дерстена, древний камень удерживал зимний холод упрямо и зло, словно давнюю, незаживающую обиду. Сырость сочилась сквозь узкие межкладочные щели, заставляя пламя одинокой сальной свечи на дубовом столе дрожать и вытягиваться тонкой янтарной иглой.

Я сидел за столом, опираясь предплечьями о холодные доски.

Перед мной лежали совершенно обычные, безобидные бумаги: выписки из приходской школы, мелкие ученические записи на латыни, хозяйственный список сальных свечей для скриптория да старый псалтирь в потрескавшемся от времени кожаном переплёте.

Серая тетрадь с компроматом была глубоко спрятана в тайный ящик стола.

Распухшая, разбитая за конюшнями таверны «Святой Бруно» нижняя губа ныла тупой, пульсирующей болью. Синяк на левой скуле уже набрал сочную фиолетовую силу и начал слегка желтеть по самым краям.

Когда я делал глубокий вдох, пробитые рёбра с правой стороны моментально отзывались жёстким, обжигающим прострелом.

Но это было хорошо.

Даже отлично.

Я специально поставил подсвечник так, чтобы его скупой, желтоватый свет падал мне прямо в лицо, не скрывая ни единого следа вчерашнего нападения. Пусть видит. Пусть с первой же секунды считает каждый синяк и каждую ссадину.

Уличная арифметика Освальда Клемма провалилась. Наёмники из посадских складов не смогли закончить работу — Гаррет и Винсент переломали им кости. И теперь управляющему предстояло увидеть прямые результаты своего неудавшегося «несчастного случая».

Шаги на каменной винтовой лестнице прозвучали тихо и мягко.

Освальд всегда ходил бесшумно, словно бесплотная тень в суконном плаще.

Тяжёлая дубовая дверь скрипнула. Управляющий вошёл в комнату, аккуратно прикрыл за собой створку на защёлку и остановился у самого порога — ровно на том расстоянии, которого строго требовал баронский этикет.

Его серые, въедливые глаза моментально, скользящим движением сканировали моё лицо.

Распухшая губа.

Сбитая скула.

Багровая тень свежего синяка под левым глазом.

Ни один мускул на бескровном, сухом лице Освальда не дрогнул. Его дыхание оставалось абсолютно ровным, а пальцы, сжимавшие суконные поля плаща, не выдали ни единого судорожного движения.

— Молодой господин Марк… — его шелестящий голос прозвучал с привычной, безупречной почтенностью.

— Приветствую, Освальд, — ровно отозвался я, указывая подбородком на пустующий дубовый стул напротив. — Присаживайтесь.

Управляющий неторопливо подошёл к столу и опустился на стул.

Положил узкие ладони с потемневшими от чернил ногтями на колени. Ждал.

Он пришёл сюда полностью готовым к тяжёлому бою. Это физически ощущалось в каждой линии его подтянутой фигуры. Не напряжённым или перепуганным, а предельно собранным, словно профессиональный фехтовальщик перед роковым выпадом.

Освальд всю дорогу по тёмным коридорам до Северной башни просчитывал возможные варианты моей реакции:

Прямое обвинение в организации нападения?

Попытка ареста силами дружины Гаррета?

Серая тетрадь, открыто выложенная перед графом Конрадом?

Или новые, ещё более жёсткие финансовые требования по пятисотгульденовой дельте?

Свеча стояла между нами так, что свет бил мне прямо в лицо. Управляющий видел каждую деталь полученных мной увечий.

И молчал, выжидая мой первый ход.

Я медленно перелистнул верхний пергаментный лист лежащей передо мной школьной записи. С таким видом, будто действительно искал среди латинских фразеологизмов какую-то крайне важную, не законченную строчку.

Затем поднял глаза и посмотрел ему прямо в зрачки.

— Последние несколько дней… вышли крайне неприятными, Освальд.

Управляющий слегка наклонил седеющую голову. Это было не согласием и не отрицанием. Просто сухим, нейтральным знаком того, что он внимательно слушает.

— Я тут на досуге понял одну важную вещь, — продолжал я спокойным, будничным тоном. — Нервы и здоровье у меня всегда были слабыми. Ещё задолго до того печального падения с яблони. Вы ведь отлично помните те времена, Освальд?

— Вы были весьма болезненным и слабым ребёнком, молодой господин, — ровно выговорил Клемм.

— Совершенно верно, — я лёгким, бережным касанием пальца задел распухшую губу. Почти задумчиво, словно вспоминал детские недомогания. — Старый Мастер Эльмар — весьма хороший и почтенный лекарь. Но он слишком стар. Его травяные отвары и притирки предназначены скорее для врачевания бренного тела, чем для умиротворения разума. А после всего того, что со мной случилось за пределами ворот…

Я сделал небольшую, выверенную паузу, давая ему ощутить подтекст.

— Мне кажется крайне разумным, чтобы в моей каморке постоянно находился кто-то, кто глубоко разбирается в целебных травах, настоях и притирках. Не время от времени, когда Эльмару вздумается подняться в башню, а непрерывно.

Освальд молчал.

Его опытнейший мозг чиновника крутил шестерёнки на предельной скорости, но он пока категорически не понимал, куда именно я клоню.

— Я много думал в последнее время о травничестве, Освальд, — продолжил я мягко, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — О настоях, редких кореньях, сушёных цветах. О том, как различные растения могут избирательно действовать на память, человеческий сон, работу сердца или ясность рассудка. Увлекательная, крайне интересная наука.

Управляющий сделал один короткий, осторожный кивок:

— Молодому дворянину весьма полезно иметь благородное увлечение.

— Да, — согласился я. — И именно поэтому мне нужен рядом верный, толковый помощник. Молодой человек или девушка. Пожилые замковые бабы… — я чуть улыбнулся самым краем неразбитой губы, — вы же прекрасно понимаете, Освальд, это крайне неудобно и стеснительно для юноши моего возраста.