Затем намертво замер Дитрих, так и не донеся хлеб до губ.

Только пламя в камине продолжало тихо гудеть да трещал смоляной факел на стене.

Конрад смотрел на меня. Без гнева. Без раздражения. Просто предельно внимательно — так смотрит старый вожак на молодого щенка, внезапно принёсшего в зубах странную кость.

А затем граф очень медленно, тяжеловесно перевёл свой взгляд дальше по столу.

На Мастера Освальда Клемма.

И вот тогда я увидел то, ради чего проводил всю эту комбинацию.

Не страх.

Не панический испуг казнокрада.

Секунду абсолютной, звенящей пустоты.

Это длилось не дольше одного мгновения — словно с лица безупречного управляющего на миг полностью слетела человеческая личина, обнажив застывшую деревянную маску. Освальд побледнел. Совсем немного — на полтона, в районе бескровных губ и крыльев носа. Настичь эту микромимику незаинтересованный наблюдатель не смог бы ни при каких обстоятельствах.

Но я ждал именно этого микросбоя.

Секунда прошла.

Освальд Клемм мигнул. Его пальцы, державшие кружку, на долю миллиметра сжались сильнее. Он медленно поставил олово на стол.

Когда управляющий разомкнул губы, его голос прозвучал удивительно ровно, гладко и сухо:

— Этого категорически не может быть, господин граф.

Он смотрел прямо в серо-голубые глаза Конрада. На меня он не повернул даже зрачка.

— Наша замковая кухня всегда славилась умением преувеличивать любые слухи, — продолжал Освальд с безупречной почтенной интонацией. — Вероятно, необразованные женщины услышали на рынке пересуды о поборах в соседнем баронстве Кальта. Или же перепутали государственную подать с новыми дорожными сборами, которые ввёл епископ на южном тракте.

Конрад продолжал смотреть на управляющего ещё пару секунд.

Слишком долго для простого, бытового согласия. В воздухе зала натянулась тонкая, физически ощутимая струна.

Затем граф повернулся обратно ко мне:

— Кухарки вечно всё путают и брешут, — произнёс он абсолютно спокойно. — Не бери в голову всякую чушь, Марк.

Я слегка развёл руками с наивным, смущённым видом подростка, осознавшего свою оплошность:

— Да, наверное… Вы правы, отец. Я, видимо, просто не так понял их болтовню. Они там действительно упоминали про какие-то южные дороги и купцов… Наверное, и правда про соседнее баронство речь шла.

И всё.

Я мгновенно отпустил тему сам.

Без малейшего нажима.

Без единого уточняющего вопроса.

Без попытки развить успех.

V

За большим столом словно стало легче дышать. Напряжение, сковавшее рыцарей, опало, как сбитая пыль.

Дитрих первым нарушил затянувшуюся паузу, громко глотнув пива:

— Если барон Кальт ещё хоть на медяк поднимет свои сборы, у него к весне куры из курятников разбегутся быстрее, чем крестьяне!

Один из вассальных рыцарей басовито расхохотался.

Арнольд фыркнул, отправляя в рот кусок баранины:

— Куры у Кальта точно сообразительнее его мужиков будут!

— Они получше некоторых рыцарей соображают, — буркнул Шонборн.

Теперь за столом засмеялись уже громче и дружнее.

Замковый разговор привычно потёк по своему старому руслу:

Обсуждали качество кожи на новых сёдлах.

Грязь и размытые мосты на южном тракте.

Какой-то заезжий купеческий караван из Кёльна, застрявший на постоялом дворе.

Я ел медленно, небольшими кусочками.

Больше не поднимал глаз от своей миски.

Но краем бокового зрения я непрерывно фиксировал каждое движение Освальда Клемма.

Управляющий снова взял деревянную ложку.

Он смотрел исключительно в свою похлёбку. Ел очень мало, через силу.

И пальцы его, сжимавшие кость ложки, выглядели абсолютно спокойными.

Только фаланги пальцев были побелевшими куда сильнее обычного.

Вот и всё.

Я чувствовал в глубине души глубокое, холодное, чисто профессиональное удовлетворение.

Не детскую радость победителя. Не азарт интригана.

Просто сухую констатацию факта.

Опытные преподаватели и аудиторы отлично знали это чувство: когда подозрительный студент или подчинённый нагло врут на проверке, ты понимаешь это вовсе не по звуку их слов. Ты фиксируешь подлог по той самой микроскопической, еле уловимой паузе, которая требуется их мозгу для построения защиты.

Освальд Клемм испугался не детского вопроса про кухарок.

Управляющего испугало совершенно другое: сам факт того, что пятнадцатилетний Марк Дерстен вообще посмел посмотреть в сторону замковой экономики.

VI

Дитрих толкнул меня локтем в бок:

— Ты чего сегодня такой тихий, Марк? Словно у тебя мышь изо рта уволокла разговор.

— Устал после Каллигана, — честно ответил я, потирая затёкшее плечо. — Капитан сегодня из меня все жилы вытянул с этим утяжелённым дубом.

— А-а… — усмехнулся Дитрих. — Значит, живой ещё. Если после Каллигана ногами шевелишь — толк будет.

— Пока шевелю.

Дитрих коротко хмыкнул и снова потянулся за ржаным хлебом.

Напротив Арнольд уже вовсю спорил с кастеляном Шонборном о достоинствах строевых лошадей.

Граф Конрад слушал их перепалку молча, погружённый в собственные тяжёлые мысли, и время от времени скользил раздумчивым взглядом то по мне, то по глухой стене.

А Мастер Освальд Клемм наконец поднёс ложку к губам.

Только сейчас. Спустя десять минут после невинного вопроса.

Словно только в этот момент он вспомнил, что всё ещё сидит за одним столом с владельцами этого замка и должен продолжать играть свою привычную роль идеального, незаметного слуги.

Я допил остатки кислого пива, поднялся со скамьи и скупо поклонился главе семьи:

— Доброй ночи, отец. Я пойду к себе.

— Иди, Марк, — ровно отозвался Конрад. — Завтра у тебя снова школа у Ансельма.

— Помню, отец.

VII

Выходя из освещённого факелами зала в тёмный, прохладный коридор донжона, я не сразу пошёл к винтовой лестнице, ведущей в мою каморку.

Тело просило движения, а мозг — полного осмысления сделанного хода.

Свернув в сторону узкой боковой галереи, я прошёл на открытую надвратную площадку. Морозный вечерний воздух мгновенно обжёг выпревшие щёки и прояснил мысли.

Внизу, во внутреннем дворе, царила редкая тишина. Факелы у надвратной башни горели ровно, выхватывая из темноты серые стены кузницы и размытый дождём колодезный сруб. По каменным плитам галереи неторопливо прошагал часовой в кожаном кафтане, звякнув подковками сапог. Он коротко склонил голову при моём появлении, отступив в тень зубца.

Я прижался ладонями к холодному, шероховатому камню парапета.

Всё прошло даже лучше, чем я рассчитывал.

Главная цель этой небольшой провокации за столом заключалась вовсе не в том, чтобы открыто разоблачить Освальда Клемма перед Конрадом. Это было бы детской глупостью. Без официальных выверок в книгах, без доказанных цепочек поставок ржи и соли граф просто списал бы мои слова на сопливую невнимательность и обиду на капеллана.

Моя цель была психологической.

Я вбил клинышек раскола в идеальный монолит управляющего.

Освальд Клемм годами выстраивал свою схему в полной уверенности, что граф Конрад мыслит исключительно категориями мечей и рыцарских копий, Арнольд занят лошадьми и выпивкой, Дитрих готовится к военной службе, а младший сын — немощный книжный дурачок, боящийся собственной тени.

Теперь этот паритет рухнул.

Освальд понял: в замке появился человек, который слышит разговоры кухарок, умеет сопоставлять цифры и не боится задавать неудобные вопросы прямо в присутствии сюзерена.

И самое главное — Освальд не знает, сколько именно я уже успел раскопать.

Он не знает, видел ли я отчёт по Нидерхольму на столе Конрада.

Он не знает, общался ли я с вайсбахскими погорельцами.

Он не знает, в курсе ли я реальных закупочных цен на яровую рожь и замковую соль.

Этот вакуум неизвестности сейчас станет разъедать его мышиную душу куда сильнее любых прямых обвинений.