Розга рассекла воздух с коротким, сухим свистом.

Хрясь!

Удар был дозированным, привычным. Мальчик лишь вздрогнул всем корпусом, но не издал ни звука. На чистой коже ладони моментально вздулась багровая полоса.

— На место, — отчеканил капеллан. — Читать заново.

Мальчик вернулся на скамью. Никто из учеников даже не повернул головы. Ни жалости, ни удивления. Обычный элемент обучающего процесса.

Я опустил взгляд на свою восковую табличку.

Главный урок этого заведения прост: не выделяться и не провоцировать.

Когда черёд чтений дошёл до моего места, отец Ансельм медленно повернул голову.

— Молодой господин Марк. Ваша очередь.

Я поднялся со скамьи и подошёл к учительскому столу.

Псалтирь лежала открытой на массивно выделанной странице. Пергамент пожелтел от времени, заглавная буква D была выведена красной киноварью.

Строка была элементарной: Quoniam videbo caelos tuos, opera digitorum tuorum…

Я знал эту строку безупречно. Не из памяти мальчика Марка — из своего прежнего, университетского прошлого. Я мог прочитать её с идеальным классическим произношением, перевести каждое слово и разобрать синтаксический строй предложений.

И именно поэтому я категорически не имел права этого делать.

Если пятнадцатилетний барчук, известный своей нерадивостью, вдруг заговорит на идеальной академической латыни — это вызовет у церковников не восторг, а дикий ужас. В лучшем случае объявят одержимым бесами. В худшем — запрут в монастырском карцере.

Я сделал глубокий вдох, имитируя телесную слабость после болезни.

И начал читать. Медленно. По складам.

На слове digitorum намеренно запнулся, сделав паузу. В окончании следующего слова нарочно смазал гласную, выдав ту самую грубую местную ошибку, которую делали все ученики.

Отец Ансельм слегка приподнял левую бровь.

— Из-за тяжёлой лихорадки забыли грамоту, молодой господин?

Его тон прозвучал обманчиво мягко. Но под этой мягкостью угадывался тонкий, ядовитый расчёт.

Я опустил глаза в пол, сделав вид, что смущён.

Капеллан всматривался в меня ещё несколько секунд. Ударить меня розгой он не мог — статус графского сына защищал мою шкуру от прямого насилия мелкого священника. Но уколоть словами он был мастер.

— Перечитайте строку заново, — отчеканил он.

Я повторил текст. Чуть ровнее, но всё так же неловко, с заминками.

— Достаточно, — сухо резюмировал Ансельм. — Вернитесь на место. Дома изволите повторить псалом десять раз.

Я развернулся и пошёл к своей скамье.

И в ту секунду, когда я опускался на дубовые доски, из дальнего угла третьего ряда донёсся негромкий, развязный голос:

— Эх, Йохан… Кому-то Господь даровал светлый ум для умных книг, а кому-то — крепкие кулаки для драки. Каждому своё отмерено. Кому-то — ни того, ни другого.

По классу прошёл тихий, сдавленный смех.

Я не стал оборачиваться. Голос был мне незнаком, но память Марка мгновенно идентифицировала обладателя.

В самом дальнем углу третьего ряда сидел рыжеволосый парень.

Винсент.

Признанный бастард лорда Тита — одного из вассальных рыцарей графства.

Я заметил его ещё в начале урока. Яркие, огненные волосы сильно выделялись в сумерках класса. Острое, усыпанное веснушками лицо, тонкий нос и зелёные, удивительно внимательные глаза.

Социальный статус Винсента был сложным. Сын рыцаря, но незаконнорождённый. Формально — дворянская кровь, по факту — нищий приживал без прав на лен. И поэтому он ненавидел всю законную знать с особым изощрённым азартом.

Его реплика была выстроена гениально:

Без имён.

Без прямого обращения ко мне.

Без формального оскорбления.

Просто случайная мысль, брошенная в пространство.

Если я отвечу прямо — я признаю, что принял его шпильку на свой счёт.

Если промолчу — он поймёт, что я струсил, и следующий удар будет сильнее.

Я ощутил почти профессиональное уважение к его выдумке. Средневековая приходская школа в вопросах словесного стравливания оказалась ничем не хуже современных старших классов.

Я не стал поворачиваться к Винсенту. Вместо этого я слегка нагнулся к сидевшему рядом со мной сыну купца — пухлому парню с вечно влажными губами.

— Скажи-ка мне, Ганс, — произнёс я негромко, но так, чтобы звук отчётливо пролетел по замершему классу. — А правда ли то, о чём говорят старики? Будто среди рыжих бастардов частёхонько встречаются византийские да сарацинские следы? Я слышал, от такой дурной крови у людей вечно язык чешется от бессилия.

Пухлый сын сукнодела мигнул глазами, вообще не уловив сути.

Зато третий ряд всё понял мгновенно.

Тишина в классе стала звенеть, как натянутая тетива.

Рыжий цвет.

Бастард.

Сарацинская дурная кровь.

Клеймо Иуды.

Я не назвал Винсента по имени. Я не посмотрел в его сторону. Я не нарушил канонических правил поведения.

Из третьего ряда не донеслось больше ни единого звука.

Лишь через пару секунд я позволил себе мельком вскинуть взгляд.

Винсент смотрел на меня из своего угла абсолютно неподвижно. На его остром лице не отразилось ни капли ярости. Лишь на губах замерла короткая, почти невидимая усмешка.

Он принял этот удар. И оценил его точность.

Отец Ансельм сжал свою розгу так, что побелели костяшки пальцев. Он слышал каждую букву, но наказать было абсолютно некого — формально правила не были нарушены.

— Тишина в классе! — рявкнул капеллан, с силой стукнув деревом по столу. — Открываем следующую страницу!

Урок продолжился. Но теперь я слушал не сухую латынь. Я слушал внутреннюю механику этого помещения.

Кто шепчется за спиной.

Кто отводит глаза.

Кто до смерти боится розок.

А кто ищет взгляда Винсента, прежде чем выдать реакцию.