Не громкий, не кабацкий и без ярости. Это был сухой, сдержанный смех подростков, которые сбились в стаю и проверяют, кто сегодня окажется самым слабым.

Я замер перед тяжёлой дверью и на секунду прижал ладонь к холодному, покрытому изморозью железу оковы.

Плечо всё ещё простреливало от вчерашних статических стоек. Правая кисть ныла, когда я пытался сжать пальцы в кулак. А в затылке гулом отзывалась вбитая Каллиганом фраза: графский сын не ползает по грязи.

Я толкнул дверь и шагнул через порог.

В полумраке оружейной находились четверо.

Капитан Каллиган стоял у деревянных стоек. Как всегда — выпрямившись, со скрещёнными на груди руками, будто вся эта хозпостройка была прямым продолжением его собственного тела.

Рядом с ним выстроились двое парней лет пятнадцати-шестнадцати — сыновья мелкопоместных рыцарей или замковые оруженосцы. Один — широколицый, короткошеий детина с тяжёлым челюстным отростком. Второй — сутулый, нервный, постоянно переступающий с ноги на ногу в слишком широких сапогах.

И Винсент.

Рыжий. В промасленной кожаной безрукавке поверх свежей льняной рубахи, с лёгким учебным мечом в правой руке.

Увидев меня, он медленно развернулся и отпустил поклон. Чуть ниже и слащавее, чем того требовал простой дворянский этикет:

— Молодой господин Марк… — проговорил он с маслянистым почтением. — Наша оружейная сегодня словно осветилась вашим присутствием.

Формально — безупречная вежливость.

По факту — тонко выверенное паясничанье перед аудиторией.

Я задвинул тяжёлый засов за своей спиной и спокойно посмотрел ему в глаза:

— Значит, конюхи всё-таки соизволили вымыть окна от сажи.

Широколицый парень у стены ненамеренно фыркнул.

Улыбка на губах Винсента на долю секунды застыла, но тут же вернулась обратно.

Каллиган даже не повернул головы на нашу пикировку.

— К стене. Все.

Мы выстроились вдоль утыканной крюками каменной кладки.

Капитан неторопливо прошёл вдоль шеренги, скрупулёзно осматривая каждого из нас. Не как добрый наставник — как въедливый ремесленник выбирает заготовки: эта искривлена, у этой трещина по волокну, эта, так и быть, пойдёт в дело.

Он остановился прямо передо мной:

— Бери меч.

Я шагнул к стойке и снял привычный дубовый меч.

Тяжёлый. Сухой. Узнаваемый по каждому сучку на рукояти. Но оттого, что я выучил его форму, лёгким он не стал ни на грамм.

— Стойка.

Я развернул корпус.

Стопы шире. Колени чуть пригнуты, принимают вес тела. Меч ведём от центра тяжести живота. Спина прямая, как натянутый струнный колок.

Я повторял эти указания про себя, словно сухую инструкцию по технике безопасности.

Каллиган задержал на мне взгляд, скользнул глазами от ступней к плечу и скупо, едва заметно качнул головой. Для него это было ничто. Для меня — признание первого этапа работы.

— Сегодня работаем в парах, — отчеканил капитан. — Не дуэль. Учебная отработка. Кто ударит в незащищённую голову — вылетает во двор на мороз. Кто продолжит молотить после команды «стоп» — вылетает на три дня. Кто упадёт — поднимается сам.

Он медленно перевёл свой единственный зрячий глаз на Винсента:

— Все правила усвоили?

— Так точно, мастер Каллиган, — ровным, учтивым тоном отозвался рыжий. Ни тени прежней иронии. Он мгновенно менял личину, когда этого требовала обстановка.

Каллиган разбил первую пару. Широколицый встал против сутулого.

Их спарринг получился коротким, топорным и грязно-силовым.

Широколицый тупо пёр вперёд, пытаясь зашибить соперника весом дубового бруса. Сутулый в панике отступал, суетливо моргая и едва не выронив оружие при первом же жёстком соударении. Каллиган без конца останавливал их резким выкриком, заставлял переставлять ноги, бил вицей по нерасторопным локтям и требовал повтора.

Я наблюдал за ними с предельной концентрацией.

Не ради фехтовальной эстетики — мне нужно было со стороны оценить истинную меру собственной неполноценности.

И вывод получился хреновым.

Даже сутулый, испуганный парень двигался неизмеримо лучше меня. У них с детства на подкорке записались базовая координация и мышечная память. Они выросли в этой среде.

У меня не было ничего, кроме разума тридцатипятилетнего историка, запертого в теле едва выкарабкавшегося с того света подростка.

Каллиган повернулся к нам:

— Винсент. Марк. В центр.

Шум в комнате моментально стих. Парни у стены подобрались, предвкушая зрелище.

Винсент вышел на середину глиняного пятачка первым. Вышел легко, кошачьим шагом. Сделал безупречный, издевательски-глубокий салют мечом:

— Молодой господин окажет мне честь?

Я шагнул ему навстречу. Медленно. Каждым усилием воли заставляя сердце снизить бешеный ритм.

— Смотри не зашиби сам себя, барчук, — тихо бросил Каллиган у меня за спиной.

Я даже не понял, ко мне это относилось или к сопернику. Но внутренне собрался.

Винсент встал в стойку.

Деревянный меч лежал в его правой кисти с пугающей естественностью. Он не обладал выдающейся силой Дитриха или мощью отца. Но он был быстрым, гибким и собранным. Словно голодная степная лиса на ледяном насте.

— Начали, — отрезал Каллиган.

Винсент не стал бросаться в атаку. Это первое, что зафиксировал мой мозг.

Он сделал плавный пришаг влево. Затем вправо. Он не выказывал агрессии — он сканировал. Ждал, когда я сам совершу первичное ошибочное движение.

Я приподнял меч. Слишком высоко — травмированное левое плечо мгновенно отозвалось резким спазмом.

Винсент заметил этот микросбой моментально.

Но он не стал бить в плечо — это выглядело бы слишком намеренным причинением вреда выздоравливающему сыну сюзерена.

Он ударил по правой кисти.

Короткий, хлёсткий, точно рассчитанный сухой щелчок дуба о сустав.

Пальцы моментально онемели. Оружие едва не вывалилось из рук на глину. Я судорожно отступил на полшага назад.