Граф тяжело поднялся из-за стола. Его рослая, чуть сгорбленная фигура на мгновение заслонила свет очага. Он подошёл к узкому окну, затянутому мутным бычьим пузырём в деревянной раме, и замер, заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс с тяжёлой серебряной пряжкой. Вгляделся в сумерки двора.

— Священник на всё наше баронство — один-единственный, — заговорил он после затянувшейся паузы, не поворачиваясь ко мне. — Другого епископ из кафедры в ближайший год нам не пришлёт, сколько ни проси. А с церковниками сейчас ссориться совершенно незачем. У нас на южной границе и без епископских кляуз хватает головной боли — бароны Вальдштайна опять тянут полки к перевалам.

Я скупо наклонил голову, сохраняя идеальную выправку:

— Я понял, отец.

— Поэтому держи свой умный язык за зубами.

В этих словах не прозвучало гнева или родительской угрозы. Это было просто рабочее правило службы, инструкция по безопасности в замковом обиходе.

Я разглядывал его широкую спину. Тяжёлые, литые плечи под серым суконным дублетом, подбитым дешёвым куньим мехом. Уверенная хватка правой руки на поясе — ладонь покоилась ровно там, где привычно висит рукоять тяжёлого полутораручного меча, хотя устав замка требовал снимать оружие для внутренних покоев донжона.

— А если отец Ансельм искажает богословский текст? — тихо спросил я, тщательно подбирая интонацию.

Конрад слегка повернул голову вполоборота, одарив меня сухим, пронизывающим взглядом серо-голубых глаз:

— Значит, пусть искажает. Но делает это тише. И без твоих указаний при всём классе.

Он выдержал длинную паузу, вглядываясь в моё бледное лицо, и добавил тяжёлым, раскатистым баритоном:

— Запомни, Марк: умный человек никогда не спорит прилюдно с тем специалистом, которого он в данный момент не может выгнать взашей или заграбастать на его место другого. Если поп начнёт коверкать молитвы — кузнецы всё равно не перестанут ковать подковы, а крестьяне не перестанут пахать. Но если поп озлобится и уйдёт — мне придётся самому отпевать покойников и крестить младенцев. Мне оно надо?

Граф снова отвернулся к бойнице, давая понять, что разговор окончен.

В этот момент на винтовой лестнице башни послышался суматошный, частый топот окованных сапог. Кто-то взбегал наверх через две ступени, гремя железом.

Тяжёлая дубовая дверь кабинета распахнулась без предварительного стука. На пороге вырос запыхавшийся стражник в помятом стегаче, со сбившимся набок кожаным шлемом и перемазанными грязью поножами. Он низко склонил голову, хватая ртом воздух:

— Господин граф! Из Ротвальда гонец. Срочный пакет с дальней заставы. На тракте замечены чужие дозоры.

Конрад тихо, с оттяжкой выругался сквозь зубы и потянулся за плащом.

— Жди здесь, — бросил он мне уже на ходу, быстро расправляя складки тяжёлой суконной накидки. — Вернусь через пять минут. Ничего не трогать.

Он выскочил из комнаты. Тяжёлая дубовая створка захлопнулась с глухим, раскатистым стуком, от которого дрогнуло пламя свечей.

Я остался в кабинете один.

Эта комната выглядела удивительно скромной для правителя объединённых графств и баронств. Никакого лионского шёлка, никаких фландрских гобеленов или резной итальянской меблировки, которой так любили хвастать южные владетели. Чисто рабочий кабинет боевого командира.

Массивный дубовый стол, глубоко иссечённый ударами кинжала, запятнанный въевшимися чернилами и воском.

На каменной стене висела подробная карта наших земель — не ювелирная работа столичного картографа, а грубый пергамент, испещрённый заметками свинцовым грифелем, с наплывами красного сургуча по краям, отмечавшими сторожевые вышки и замковые амбары.

Над неоштукатуренным очагом висел старый клинок в потёртых ножнах из сыромятной кожи. Не коллекционное оружие — запасной, обильно промасленный меч, готовый к бою в любую секунду.

На широком деревянном подоконнике покоились перчатки для верховой езды — кожа на пальцах ссохлась и потемнела от конского пота и въевшейся в поры грязи.

В помещении стоял густой, плотный дух канифоли, овечьего жира, сгоревшего сала, воска и старой, выдубленной кожи.

Я немного постоял на месте, чувствуя, как затекает повреждённое бедро после утренней тренировки у Каллигана, а затем бесшумно опустился на край жёсткой деревянной скамьи у стены.

На столе у Конрада осталась стопка неразобранных бумаг. Граф выскочил в спешке, даже не подумав накрыть или запереть свои рабочие документы. В своём замке он привык чувствовать себя абсолютным хозяином, а меня, по-видимому, всё ещё считал безопасным, нерадивым подростком.

Я вовсе не собирался заниматься шпионажем или лезть в чужие тайны.

Но мой взгляд совершенно случайно скользнул по верхнему пергаментному листу, прижатому тяжёлым бронзовым пресс-папье в виде гербового грифа.

Аккуратный, машинный почерк Мастера Освальда Клемма я научился узнавать с первого взгляда. Ровные, каллиграфические линии. Чёткие, выверенные латинские цифры и буквы. Ни одной помарки, ни единой случайной кляксы. Идеальная, почти образцовая бухгалтерия позднего Средневековья.

Это был сводный отчёт по налогам, натуральным податям и числу дворов нашего северного административного округа.

Я машинально пробежал глазами по аккуратным колонкам:

Хольцберг — 31 двор. Подать зерном уплачена в полном объёме. Задолженности по скоту нет…

Клайнфельд — 16 дворов. Задолженность по фуражу за прошлый квартал погашена дровами…

Чуть ниже страница содержала следующую запись:

Нидерхольм — 23 двора. 91 душа мужского пола. Подать зерном и серебряной монетой занесена в амбарные книги полностью…

Я замер, всматриваясь в эту строчку.

В глубине моего сознания что-то споткнулось. Какая-то невидимая шестерёнка в уме заклинила и отказалась проворачиваться дальше.

Нидерхольм.

Где я совсем недавно слышал это название?

Память умершего Марка подала слабый, смутный сигнал. Не ясное воспоминание, а фантомный отголосок чужого разговора.

Две недели назад отец Конрад стоял на нижнем дворе с капитаном Ральфом. Они обсуждали состояние лесных дорог после затяжных осенних дождей и ремонт моста. И граф мимоходом упоминал про Нидерхольм — про то, что там добавляется работы замковым лесникам и сборщикам.

Но цифра дворов там звучала совершенно иначе! Или мне это просто показалось с непривычки к местным мерам учёта?

Я нахмурился, подался чуть вперёд и перечитал мелкие буквы Освальда ещё раз.