Внизу таблицы подводился итоговый налог по этой деревне. Сумма выглядела абсолютно привычной, стандартной для такого региона. Не слишком завышенной, чтобы вызвать бунт крестьян, но и не заниженной. Обычная рядовая подать с двух десятков нищих крестьянских подворий — столько-то мешков ржи, столько-то овса, десяток овец и фиксированная сумма в серебряных монетах.

Я ещё раз перечитал строку и откинулся спиной на холодный камень стены.

Тишина. Конрад задерживался на заставе — видать, присланный пакет потребовал вызова офицеров или сбора конных дозорных.

За дубовой дверью прошагали слуги, с тяжёлым сопением тащившие водовозные вёдра. С нижнего двора донёсся злой, пронзительный лай замковых волкодавов.

Я подождал ещё около десяти минут, а затем неторопливо поднялся на ноги. Задерживаться в кабинете барона без его присутствия дольше необходимого было верным способом вызвать лишние подозрения у замковой стражи. Тренировка в оружейной у Каллигана должна была начаться со минуты на минуту.

Бумаги так и остались лежать на столе в том же порядке.

Но сухая строка про деревню Нидерхольм застряла в моей голове, словно мелкая, но острая стальная заноза.

Во дворе заснеженная крупа окончательно растаяла под январской оттепелью, превратив утоптанный настил в густое, грязно-серое месиво.

Капитан Каллиган сегодня гонял меня по замкнутому кругу с молчаливой, свирепой методичностью.

Стойка.

Шаг со смещением центра тяжести.

Жёсткий блок.

Тычок дубовым комлем в плечо.

Повтор.

Моё левое плечо горело привычной, глубокой болью — словно в сустав забили тупой железный костыль. Пальцы правой руки после каждого соударения деревянных мечей онемевали, превращаясь в негнущиеся деревяшки.

Чтобы отвлечься от жжения в мышцах и не потерять сознание от усталости, я начал мысленно вести счёт каждому движению, накладывая его на рычажные законы механики:

Двадцать…

Тридцать…

Сорок…

Тяжёлый деревянный меч — тот самый, утяжелённый дубовый брус, который Каллиган велел мне взять в прошлый раз — ощутимо мелко дрожал в моём хвате. Но я больше не пытался удерживать его исключительно силой бицепса. Я научился использовать инерцию собственного веса, компенсируя нехватку мышечной массы короткими, точными смещениями корпуса.

Каллиган всего один раз подошёл ближе, наблюдая за моими движениями своим единственным зрячим глазом.

Он коротко поправил мой опущенный локоть дубовой вицей, а затем жёстко ткнул деревяшкой по левому колену, когда я слишком широко расставил ноги:

— Ногу не заваливай, барчук! Упадёшь на камни — Винсент из тебя всю спесь выпустит за два счёта!

Больше он не произнёс ни единого слова за весь час.

Пот застилал глаза солёной пеленой, въедаясь в ссадины на лбу. Мозг постепенно освобождался от лишних эмоциональных шумов, оставляя лишь чистую физиологию: вдох через нос, выдох через рот, контроль дистанции, устойчивость стопы на скользкой глине.

Каллиган заметил, как я экономлю амплитуду движений, избегая размашистых замахов.

— Ишь ты… — пробурчал капитан себе под нос, расправляя плечи. — Кость экономит, сукин сын. Соображать начал.

Когда капитан наконец скомандовал отбой, я шатающейся походкой вышел из полумрака оружейной на свежий воздух и поплёлся к глубокому колодцу у кухонного корпуса.

Вода в дубовой бадье была ледяной, покрытой тонкой корочкой свежего льда. Я зачерпнул воду ссаженными ладонями и с наслаждением сунул туда горящее лицо. Кожа моментально вспыхнула от ледяного шока, но в голове прояснилось.

В этот момент из-за угла кухонного сарая долетели женские голоса. Замковые кухарки вышли вытряхнуть ветошь и выбросить очистки.

Я сначала не придавал их бытовой болтовне никакого значения, продолжая вытирать мокрое лицо и шею рукавом пропотевшего дублета.

— …я тебе как перед Богом говорю, Эльза, опять подать задрали! — ворчал первый, грубый женский голос. — Почти на четверть против прошлой осени вышло! Муж с выселок приезжал — сам не свой ходит!

— Так всем подняли, девка, — вздохнула вторая женщина, постарше. — Война на юге скоро вдарит, графу солдатам да наёмникам платить надо. Вон и конюхам жалованье добавили.

— Всем-то всем, да только где её брать, эту подать? Чем платить-то, если рожь побило?

Зазвенела сбрасываемая в деревянную бадью оловянная посуда.

Вторая женщина качнула головой, приглушив голос:

— Хорошо хоть в том же Нидерхольме народу прибавилось. Погорельцы с Вайсбаха туда прошлым месяцем подались, когда их деревенька от лесного пожара сгорела. Семей шесть или семь, не меньше, на новые выселки встали. Деревья валят, избы рубят.

Я мгновенно замер, прекратив вытирать лицо.

Рука с рукавом так и застыла у подбородка.

— Да какие там шесть! — отмахнулась первая кухарка. — Больше! Я сама видела, когда их староста на прошлой неделе в замок привозил закуп на соль: телег было не меньше десятка! Народу там теперь — не протолкнуться, полна деревня изб.

Голоса начали постепенно отдаляться в глухое нутро кухонного коридора:

— Ну и ладно. Пусть строятся. После того пожара людям же надо где-то прислониться… Лишь бы налог исправно платили, тогда и граф их не согонит.

Тяжёлая дверь кухни захлопнулась.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как ледяная капля стекает с подбородка за воротник льняной рубахи.

Нидерхольм.

В отчёте Мастера Освальда Клемма, который лежал на столе у графа Конрада не далее как два часа назад, чёрным по белому было написано каллиграфической латынью: 23 двора.

Если с вайсбахского пожарища туда перебралось минимум восемь-десять семей и встало на землю, расчистив выселки — это означает как минимум тридцать один или тридцать три двора!

Даже если этот рекрутский и налоговый отчёт составлен с небольшой задержкой…

Налог.

Налоговая сумма в ведомости Освальда была посчитана строго исходя из двадцати трёх дворов!

Оставшиеся восемь или десять подворий — это почти треть всей обновлённой деревни! Треть неучтённой подати зерном, скотом, курами, воском и серебряной монетой, которая просто… растворилась в воздухе. Не дошла до графской казны. Не попала на страницы официальных книг.