Я хмыкнул краем губ:

— Чертовски обнадёживающий утренний напутственный указ.

Старуха лишь фыркнула:

— Жалость в оружейной комнате ещё ни одного дурака от копья не спасала.

Это прозвучало как выверенная веками замковая поговорка. Наверное, так оно и было.

Я выпрямился. Тело ощущалось… собраннее. Не сильным, не атлетичным — просто уже не распадающимся на части.

И всё же под этой поверхностной уверенностью во мне жил второй пласт восприятия — разум тридцатипятилетнего историка.

Я досконально помню теорию. Я знаю, что такое изометрические упражнения. Что такое фазы мышечной адаптации, статическая нагрузка, биомеханика рычагов и особенности развития подросткового скелета. Я читал исследования по спортивной медицине и методичкам подготовки спецподразделений.

Я знаю, как правильно строятся сила и выносливость.

Но абстрактные знания из книг — это не мышечные волокна. И сегодня мне предстоит узнать, насколько огромна пропасть между пониманием физиологии и способностью поднять кусок дуба на отмашь.

Во дворе стояла промозглая, сырая сырость.

Снег за ночь почти полностью сошёл, превратив утоптанную землю в густое, серое месиво из глины, навоза и прелой соломы. Под подошвами сапог Дитриха чавкала грязь.

За прошедшие две недели этот двор потерял для меня ореол декорации из исторического фильма. Я выучил его геометрию наизусть.

Приземистые конюшни вдоль восточной стены.

Огромная поленница берёзовых дров у северного выступа.

Колодец со скрипучим дубовым журавлём.

Жирные куры, роющиеся в мусоре.

И старый пёс Бруно, дремавший под навесом кухни.

Память умершего Марка соединялась с моими наблюдениями без сопротивления. Пространство обретало имена, запахи и функционал.

Из распахнутых дверей замковой кузницы доносился чистый, ритмичный звон.

Работали в два молота. Один гудел тяжело, басовито, с оттяжкой. Второй отвечал частой, резкой, мелкой россыпью.

Я не заметил, как сам притормозил у низкого тесного проёма.

Изнутри рвался жар проснувшегося горна — сухой, калёный дух кокса и окалины ударил в лицо даже сквозь влажный холод двора. Кузница была низкой, закопчённой до непроглядной черноты. Потолочные балки почернели так, будто дым впитывался в древесину веками. У стены висели огромные кожаные мехи с заплатками. На деревянных козлах теснились клещи, тяжёлые молоты, обрезки полосового железа и заготовки.

У массивной наковальни работали двое.

Старый кузнец — широкоплечий, седобородый детина с голым, покрытым шрамами торсом — бил медленно, вкладывая в каждый взмах вес своего огромного корпуса.

А рядом с ним стоял парень лет семнадцати.

Именно на нём зацепился мой намётанный взгляд.

Сложение у юноши было странным: слегка косолапый, с немного неровной постановкой ног — казалось, его ступни с детства привыкли искривляться, выискивая максимально жёсткую опору на неровном полу. Широкие, литые плечи. Обожжённые до тёмно-коричневого цвета предплечья. Глубокие пятна въевшейся окалины под ногтями.

Он ударил ручником по раскалённой заготовке — коротко, экономично, с филигранной точностью.

И я вдруг отчётливо понял: этот парень работает на порядок лучше своего мастера.

Не сильнее. Не с большей яростью. А именно точнее.

Каждый его удар ложился строго под нужным углом, без малейшего паразитного колебания металла. Ни одного лишнего движения мышц. Абсолютный, природный расчёт траектории.

Я поймал себя на том, что разглядываю подмастерье слишком откровенно.

Юноша, ощутив чужой взгляд, резко поднял голову от наковальни.

На долю секунды наши глаза встретились.

У него были тёмные, невероятно внимательные и глубокие глаза. Без капли барской почтительности. Без наглой вызовности. Это был взгляд человека, который настолько поглощён своим делом, что вся окружающая иерархия для него — лишь фоновый шум.

Память Марка не выдала ни одного имени. Барский сын никогда не удостаивал внимания кузнечных подмастерьев.

Но разум Алексея зафиксировал этот силуэт мгновенно. Широкая кость. Феноменальная точность движений. И взгляд… глубокий, расчётливый, безошибочный взгляд.

Я пошёл дальше по чавкающей грязи.

Лишь одна короткая мысль зафиксировалась в уме: запомнить этого парня.

Здание замковой оружейной примыкало к дальней крепостной стене. Это было низкое, приземистое строение из нетёсанного камня с тяжёлой дубовой дверью, окованной крест-накрест железными полосами.

Я навалился плечом на дерево и шагнул внутрь.

В помещении густо пахло промасленной кожей, ржавым железом, сушёной полынью и въевшимся в стены давним человеческим потом.

Здесь царил сумеречный полумрак. Узкие щели бойниц под самым потолком почти не пропускали серого дневного света. Единственный факел в железной рогатине у стены мелко дрожал от сквозняка. В широкой чугунной жаровне посреди комнаты тускло алели угли, отдавая скупое тепло.

Вдоль стен на дубовых стойках висело убогое тренировочное и боевое оружие:

Деревянные учебные мечи.

Длинные ясеневые копья с затупленными наконечниками.

Плетёные и обитые кожей круглые щиты-баклеры.

И настоящие, промасленные клинки в простых кожаных ножнах.

В центре глиняного пола врыт был изрубленный, иссечённый сотнями ударов дубовый чурбан. В углу перекосился набитый соломой кожаный манекен.

Капитан Каллиган уже ждал.

Он стоял у оружейной стойки, скрестив на груди мощные руки. Простая сермяжная рубаха с засученными рукавами, кожаный жилет, тёмные шоссы. На ремне висел тяжёлый боевой нож — не парадный меч, а рабочее оружие ветерана.

Начальник стражи смотрел на меня спокойно, молча, без единого слова приветствия.

Я замер у закрытой двери.

— Засов надвинь, — ровным, низким голосом произнёс он.

Я повернулся и задвинул тяжёлый железный брусок.

Каллиган шагнул к стойке, снял с крюков тяжёлый деревянный меч, вытесанный из плотного дубового комля, и без предупреждения протянул его мне рукоятью вперёд.