Из распахнутых дверей городской пекарни густыми волнами валил пьянящий, тёплый дух свежевыпеченного ржаного хлеба и горелой соломы.

Раньше — в первые недели после своего пробуждения в этом мире — я проходил через этот рынок быстрым шагом, уткнув подбородок в воротник и почти не глядя по сторонам. То незнакомое, дикое средневековье оглушало меня своей грязью и вонью.

Сегодня я остановился.

Мой разум, переключившийся после вчерашних открытий в режим въедливого аудитора, требовал физической проверки абстрактных цифр.

У северной стороны площади стояла глубокая телега, загруженная доверху пузатыми пеньковыми мешками с яровой рожью. Рядом на двух чурбанах покоился навес из грубого, промасленного полотна, под которым на низком дубовом столике выстроились бронзовые и чугунные гири, запятнанные зелёным окислом.

Торговец зерном оказался мужчиной немолодым — с тяжёлым, иссечённым ветром лицом, широким красным носом, заплывшими глазами и седой, колючей щетиной на массивном подбородке. В этот момент он как раз с усилием затягивал горловину очередного мешка прочной бечевой.

Я подошёл ближе, шагая по хлюпающей грязи.

Торговец поднял голову, заметил моё серое сукно, суконную сумку с восковыми табличками и мгновенно выпрямился.

Он не стал кланяться в грязь — торговцы зерном знали себе цену, но его спина привычно и ощутимо согнулась в пояснице:

— Молодой господин Марк… Доброго здоровья.

— Добрый день, — ровно ответил я, останавливаясь у столика с гирями. — Чьё зерно? Из южных деревень?

Торговец оживился чуть заметно. Простые люди в этих краях всегда любили, когда господа из замка задавали им понятные, хозяйские вопросы, вместо того чтобы просто орать или требовать поборы.

— Из Хольцберга и Клайнфельда зерно, молодой господин, — охотно отозвался он, вытирая засаленные пальцы о фартук. — Рожь в этом году уродилась плотная, зернистая. Сырая только немного — сушильни в Клайнфельде осенью подвели, плахи перегнили. Но хлеб из неё выходит тяжёлый, сытный.

Я кивнул, делая вид, что приглядываюсь к товару, и взял со стола небольшой, с кулак размером, брусок технического воска, который торговец использовал для затирания щелей в мерных вёдрах.

— Сколько просишь за меру зерна? — спросил я.

Он назвал цену. Обычную, розничную городскую цену — четыре серебряных пфеннига и шесть медяков за меру.

Я отсчитал из своего кошелька пару монет и забрал воск:

— Отец вчера за ужином упоминал осенний урожай, — заговорил я промеж делом, небрежно перекладывая восковой брусок из руки в руку. — Говорил, что закрома забиты. Я вот и думаю: замок скупает у вас зерно по такой же высокой цене, как вы держите на рынке, или крестьяне отдают дешевле?

Торговец коротко и суховато фыркнул, качнув седой головой:

— Для кого дешевле, молодой господин? Для нас с крестьянами или для Мастера Освальда?

— А разве есть разница?

Мужик усмехнулся углом рта, но в его заплывших глазах мгновенно блеснула мужицкая хитринка:

— Для замка, молодой господин, у нас всегда всё дёшево. Потому что если замок не купит оптом — зерно в амбарах до весны сгниёт или мыши сожрут.

Сказал это — и тут же спохватился, настороженно прикусив язык. Не ляпнул ли лишнего перед сынком самого графа Конрада?

Но я лишь спокойным, заинтересованным взглядом скользнул по пеньковым мешкам на телеге, всем своим видом показывая полный нейтралитет.

Тогда торговец расслабился и продолжал уже спокойнее, понизив голос до доверительного шёпота:

— Нам за меру ржи из скупщиков Мастера Освальда дают ровно три серебряных и восемь медяков. Ни медяком больше! А потом в городе замок продаёт это же зерно ремесленникам почти за пять пфеннигов.

Три серебряных и восемь медяков.

Я зафиксировал эту цифру в памяти мгновенно, словно выжег калёным железом.

В сводной ведомости Освальда Клемма, которую я вчера лично видел на столе у отца Конрада, закупочная цена ржи по северному округу числилась ровно в четыре серебряных и шестнадцать медяков!

Разница составляла ощутимую сумму на каждую закупленную меру! На сотнях мешков это превращалось в колоссальную сумму.

— Не густо дают, — заметил я, сохраняя невозмутимое лицо.

— Всегда не густо, — вздохнул торговец привычно, возвращаясь к бечеве. — Но у замка — весы, у замка — сухие каменные склады, у замка — стража с копьями. Что тут поделаешь… Против замка не попрёшь.

Он говорил это совершенно без ярости или обиды. Как говорят о затяжном осеннем дожде, о ранних заморозках или о падеже скота. О заведённом порядке вещей, который невозможно изменить смертному человеку.

Я кивнул ему:

— Спасибо за воск.

— Вам спасибо за покупку, молодой господин.

Я пошёл дальше по площади, чувствуя спиной его долгий, задумчивый взгляд. Не подозрительный — скорее довольный тем, что младший баронский сын поговорил с ним без барской спеси, как хозяин с толковым работником.

На юго-западном углу рыночной площади у старой дубовой коновязи возились двое мужчин.

Они ремонтировали развалившееся колесо тяжёлой грузовой телеги. Один из них — дюжий парень в ободранном кожаном фартуке — судорожно удерживал железный обод, а второй ритмично забивал свежий деревянный клин массивным дубовым молотом.

Стук! Стук! Стук!

Я узнал второго мужика сразу. Я видел его несколько дней назад на нижнем хозяйственном дворе замка. Это был один из графских возчиков, регулярно привозивших в донжон дрова и фураж с лесных делянок.

Я подошёл к коновязи и замер в шаге от них.

Возчик тяжело отдулся, вытер рукавом засаленного дублета взмокший, грязный нос и поднял на меня глаза:

— А, господин Марк! Доброго дня вам.

— Здорово, — ответил я. — Далеко ездил на этой колымаге?

— Да уж не близко, — возчик криво усмехнулся, сплюнув густую слюну под ноги. — С Вайсбаха тащился. Вернее… с того, что от этого Вайсбаха после недавнего пожара осталось.

Пожар в лесной деревне Вайсбах случился ещё в начале зимы. Я помнил отрывочные разговоры кухарок и слуг у очага — тогда сгорело с десяток дворов.

— Там совсем всё плохо? — спросил я, разглядывая сломанную ступицу.

— Да уж хорошего мало, — пожал плечами возчик. — Полдеревни в пепел ушло. Народ, понятное дело, на гари сидеть не стал — кто куда подался. Кто к родственникам в город прибился, а кто дальше пошёл.