Он снова взялся за молот, примериваясь к клину.

— Многие в Нидерхольм ушли. Там земли побольше, да и лес рядом — есть из чего избы ставить.

Я опёрся плечом о затёсанный столб коновязи, стараясь выглядеть максимально непринуждённо:

— И много людей туды перебралось?

— Да семей восемь точно! А то и все девять, — возчик всадил молот в дерево. — Я сам туда две недели назад брёвна из замкового леса возил по приказу управляющего. Народу там теперь — как муравьёв в куче. Новые избы ставят, дым над балкой столбцом стоит.

Восемь-девять семей.

Я смотрел, как он ритмично, с оттяжкой забивает клинья в рассохшуюся ступицу.

Точно. Выверено. Без суеты.

— А Нидерхольм сам по себе большой был? — спросил я.

— Да кабы большой… — хмыкнул возчик. — Раньше тесновато там было, два десятка подворий от силы. А сейчас — шум, гам, стройка идёт вовсю, бабы ор поднимают с самого утра, дети бегают. Настоящий выселок образовался.

Он говорил об этом абсолютно легко, без задней мысли. Для него это была простая деревенская новость, обычная хозяйственная суета.

Я записал эти данные на свой внутренний «жёсткий диск».

Двадцать три официальных двора в ведомости Освальда.

Плюс восемь или девять новых семей, активно строящих избы из графского леса.

Итого — минимум тридцать один двор.

А налог Освальд продолжает списывать и подавать Конраду строго за 23 двора.

— Понял, — кивнул я возчику. — Спасибо за разговор.

Мужик снова вытер нос рукавом и усмехнулся:

— Да за что спасибо-то, молодой господин? Обращайтесь, если что по дорогам узнать надо — я всю округу до последнего байрака знаю.

Я пошёл дальше через рынок, огибая мясные ряды, где на крюках висели синие, обветренные туши баранов.

В голове уже абсолютно чётко выстроились два независимых факта:

Первый: официальная численность Нидерхольма — 23 двора.

Второй: реальная численность с учётом вайсбахских погорельцев — не менее 31 двора.

Эти две цифры категорически не складывались в легальную финансовую модель. Восемь неучтённых дворов — это не иголка в стоге сена. Это около двух десятков взрослых работников, сотня мешков зерна и солидный объём натуральной подати, которая проходит мимо графской казны.

У южной стороны рыночной площади, в тени надвратной башни, старик в ободранном овчинном тулупе продавал дублёные овчины, сыромятные ремни и куски солёной воловьей кожи.

Я остановился у его лавки скорее из привычки профессионального аудитора к тройной проверке гипотезы, чем из реальной необходимости.

— Хорошо товар идёт? — спросил я, тронув подушечками пальцев край жёсткой, грубо выделанной овчины.

Старик прищурил единственный зрячий жёлтый глаз, разглядывая моё сукно:

— Когда как, господин… Когда как. Холода отступают — овчина падает в цене. А вот соль да закуп кусаются так, что хоть петлю на шею накидывай.

— Отец за столом говорил, что в этом году соль из южных копей подорожала, — бросил я пробный шар.

Старик мгновенно оживился, словно только и ждал повода выплеснуть накопившуюся желчь:

— А как же ей не дорожать-то, милостивый господин?! Когда Освальдовы люди из замковой канцелярии за каждую бочку засолочной соли уже почти вдвое просят против прошлого года!

И он назвал мне точную цену, по которой замковые писари сбывали государственную соль городским торговцам и ремесленникам.

Я снова ощутил внутри тот самый тихий, сухой, знакомый щелчок.

В сводной ведомости Освальда Клемма цена реализации замковой соли числилась почти на сорок процентов ниже!

То есть Освальд официально списывал соль из графских запасов по заниженной государственной цене, а его агенты сбывали её на рынке по рыночной, завышенной стоимости.

Разница — себе в карман.

Я медленно отпустил край овчины.

Старик всё ещё продолжал ворчать что-то про грабительские пошлины, про замёрзшие тракты и купцов с юга, но я его уже не слушал.

Это было третье системное расхождение.

Не случайная опечатка уставшего писаря.

Не ошибка в расчётах.

Не халатность.

Это была система.

Тщательно продуманная, масштабируемая, выверенная годами схема теневого обналичивания и присвоения графских ресурсов.

Когда я вернулся в замок, сумерки уже окончательно накрыли Штадт-Дерстен.

В каменных коридорах донжона пахло сырым дровяным дымом, сосновой смолой и густым варёным луком из нижних кухонь.

Гертруда что-то заботливо говорила мне за ужином, накладывая в оловянную миску горячую густую кашу с салом. Я отвечал ей невпопад, на автомате, и только спустя пару минут осознал, что она спрашивала меня про сегодняшние занятия у отца Ансельма.

— Всё хорошо, Гертруда, — пробормотал я. — Урок прошёл… с пользой.

Старуха подозрительно посмотрела на моё бледное лицо, но расспрашивать не стала, лишь вздохнула и пододвинула ближе кружку с горячим травяным отваром.

Позже, закрывшись в своей каморке на тяжёлый деревянный засов, я зажёг сальную свечу.

Достал из-за пазухи брусок воска, купленный у торговца, подточил костяной стиль и разложил перед собой восковую табличку.

Я не собирался писать письмо. Не собирался составлять донос для Конрада.

Я просто выводил цифры. Сухие, бесстрастные, математические столбцы:

1. Нидерхольм:

Официально: 23 двора.

Реально: 31–32 двора.

Скрытый ресурс: ~8 дворов (подать зерном, скотом и монетой присваивается полностью).

2. Закупка яровой ржи:

Цена выплаты крестьянам: 3 серебряных пфеннига 8 медяков.

Цена в отчёте Освальда: 4 серебряных пфеннига 16 медяков.

Дельта: ощутимая сумма с каждой меры прямо в карман организатора.

3. Замковая соль:

Цена списания в книгах: заниженная (государственная).