— Это означает, Прохор, что и для него сегодняшнее утро — это утро ожидания. У них тоже идёт отсчёт.

— Понятно, барин. Я к трём опять буду на пристани, ко второй почте.

— Иди.

К полудню в управу зашёл Морозкин. Без особенного дела — просто хотел быть рядом, на случай если что-то придёт. Мы поговорили десять минут о заводе. Хомутов докладывал, что внутренняя кладка новой печи готова на три четверти, к концу июля будет готова целиком, в августе — пробный обжиг. Затем Морозкин ушёл, обещал вернуться к трём, ко второй почте.

К двенадцати я вышел на короткую прогулку до собора — без особенной цели, просто пройтись. Соборная в полдень спокойная, летний день тёплый, безветренный. У тополя за собором — пустые гнёзда грачей. Я постоял у крыльца собора минуту. Внутри ничего особенного — просто рабочее ожидание. Что будет к трём — будет; если не будет — значит, документ задерживается, может прийти к пятнице или к субботе. Это всё рабочая логистика, которая от меня не зависит.

Я вернулся в управу. Полдня прошло. До трёх — три часа.

В кабинете на столе передо мной — папки готовности, в верхнем ящике стопка июньских бумаг, новая зелёная тетрадь. На улице — июньский полдень, тёплый, без событий. Документа ещё нет. Сычёв вернулся со своего обеда, сел на своё место. Морозкин ещё в Заречной, придёт к трём. Прохор на пристани продолжает свою обычную работу.

Иногда самое тяжёлое — это рабочее спокойствие в день, когда что-то должно случиться. Не напряжение, не страх — а ровная выдержка. Я сегодня учусь именно этому. Это отдельный навык, который у меня в моей работе пригодится не один раз.

Я открыл папку с текущей повесткой. Принялся за обычные бумаги.

До трёх — три часа.

В четверг тридцатого июня к трём часам пополудни я в кабинете с папкой текущей повестки. Сычёв в приёмной. Морозкин ушёл к полудню, обещал вернуться к трём ко второй почте. Прохор у пристани со своим почтмейстером.

В три пятнадцать в управу зашёл Сапожников-почтальон с дневной почтой. Сычёв принял пакет, начал разбирать прямо у себя в приёмной за своим маленьким круглым столом. Я слышал через открытую дверь, как он негромко проговаривал имена отправителей: «Казанское губернское правление, по запросу о ярмарочном сборе… Заречная слобода, мещанин Зайцев, по школьному пособию… Кашин, отчёт по июню…».

Потом — короткая пауза.

Потом — ровный голос Сычёва:

— Павел Андреевич. Зайдите ко мне.

Я вышел из кабинета. Сычёв стоял у своего стола, с большой казённой обёрткой в руках. Печать чёрная, размашистая, на сургуче — Министерство Внутренних Дел, Департамент общих дел. Адрес печатный, через копировальную бумагу: «Стрешневу П. А., Городскому Голове города Бережанска».

— Это — оно.

— Я тоже так думаю.

Сычёв передал обёртку. Я взял, разглядел. Печать настоящая, не подделка — у нас в управе таких за этот год прошло три или четыре по разным казённым делам, я её узнаю сразу. Адрес от руки приписки нет — всё печатное, через канцелярию. Дата получения проставлена Сычёвским почерком в верхнем углу обертки.

Я отнёс обёртку к себе в кабинет. Сел. Сычёв вошёл за мной, остался у косяка не садясь.

Распечатал. Внутри — два листа казённой бумаги с шапкой Минюста, плюс несколько меньших — копия анонимки от семнадцатого июня и копия её петербургского экземпляра, как бы в подтверждение источника обращения.

Текст основного отношения занимал оба листа. Я прочёл медленно, два раза.

'Стрешневу П. А., Городскому Голове города Бережанска.

Министерство Внутренних Дел, Департамент общих дел.

По сведениям, поступившим в настоящий департамент в течение июня сего года, в Вашем отношении возникли вопросы, требующие официальных объяснений по следующим пунктам.

Первое. По делу инспектора С. М. Залесского, который, согласно поступившим сведениям, по Вашему личному распоряжению был оставлен в работе по воскресной школе в Бережанске вопреки указанию Казанского учебного округа от 23 апреля 1882 года. Прошу представить документальное подтверждение оснований такого решения и копию переписки с учебным округом.

Второе. По делу о Вашем участии в кирпичном товариществе купца С. П. Морозкина. По поступившим сведениям, Вы, формально выйдя из числа пайщиков в декабре 1881 года, продолжаете состоять в особых отношениях с товариществом, выгодных для Вашего личного бюджета. Прошу представить нотариальное оформление выхода из пайщиков, протоколы заседаний товарищества за 1881–1882 годы и иные документы, подтверждающие отсутствие Вашего материального интереса в товариществе.

Срок представления документов и письменного объяснения — тридцать дней с момента получения настоящего отношения, согласно статье 318 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных.

Если в указанный срок документы не будут представлены или объяснения окажутся недостаточными, дело будет передано в общий следственный ход.

Подписано: А. М. Раздольский, Старший советник Департамента общих дел Минюста.

30 июня 1882 г., С.-Петербург'.

Я положил документ на стол. Поднял глаза на Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. Документ соответствует тому, что мы расчётливали. Анонимка от семнадцатого июня в основе. Два пункта — Залесский и товарищество. Тридцать дней. Угроза следственного хода в случае недостаточного ответа. Всё по плану.

— Согласен, Павел Андреевич.

— Нам остаётся: подготовить пакет ответа за десять дней, к пятнадцатому–двадцатому июля отправить через Сычёвскую обычную линию в Петербург, плюс параллельно через Долгушинский канал Пётр Петрович передаст Раздольскому неофициально просьбу ознакомления с моей стороной до начала формального хода. То есть к Раздольскому одновременно приходит два сигнала — формальный пакет ответа по почте и неофициальная просьба от младшего родственника Долгушина.

— Это даёт Раздольскому возможность принять оба сигнала и сделать решение сбалансированным.

— Именно.

Я положил руки на стол. Молчал тридцать секунд. Сычёв стоял у косяка ровно, без напряжения.

— Фёдор Игнатьич. Что Вы чувствуете?

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Я чувствую, Павел Андреевич, что мы готовы. Я чувствую — и это редко в моей сорокалетней практике, — что мы знаем, что делать, и нам не надо ничего быстро решать. У нас есть тридцать дней. У нас все папки готовы. У нас есть боковой канал. Это не игра в защите. Это работа в защите.

— Это и есть второй год.

Я встал, прошёл в приёмную. Морозкин ещё не пришёл. Я попросил Сычёва послать к нему Прохора с короткой запиской: «Документ пришёл. Жду в управе к четырём. С. П.».

К четырём Морозкин был в управе. Я показал ему документ. Морозкин сел в кресло напротив, читал медленно, по строчке. Раз и другой, как он всегда читает важные бумаги.

Закончил, поднял глаза.

— Павел Андреевич. У нас на этот документ — за два часа можно собрать половину ответа. По товариществу — все бумаги у нас в папке: нотариальное оформление декабря восемьдесят первого, протоколы, акты Хомутова, договор аренды. По Залесскому — характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля, протокол думы по воскресной школе, копии запросов Овсянникова и наших ответов. У нас вторая половина ответа — это пояснительная записка от Стрешнева к каждому пункту, на одной-двух страницах, в той сухой форме, в которой пишут к Раздольскому.

— Это вторая половина ответа.

— Я её писать не буду — это Ваше. Но я буду рядом, если что-то нужно проверить или вспомнить.

— Хорошо. Спасибо, Савва Парфёнович.

Морозкин остался в управе до пяти. Они с Сычёвым разложили все четыре папки на большом столе в приёмной — «Залесский 1882», «Кирпичный завод 1882», «Расследование „И. Г.“», «Долгушинский канал». Ни одной бумаги не пропало, ни одной даты не сбилось. Сычёв подготовил список приложений к ответу: тринадцать документов на сорок семи листах. Полный комплект.