И ниже:

Анна возвращается в среду двадцать второго. Николай в пятой ступени к взрослой жизни. Гордеев в субботу один в трактире — первое предчувствие третьего хода. До тридцатого июня — десять дней. Я готовлюсь.

Закрыл новую тетрадь. Положил в верхний ящик. Старую — переложил в нижний, к двум прошлогодним, которые я храню там как архив.

В верхнем ящике остались: пустая банка от долгушинского варенья (Аграфена помыла её в воскресенье после обеда, сказала: «Пусть будет на память. Михаил Петрович был хороший человек»), три Анниных письма за весну, новая зелёная тетрадь и кошелёк со служебной мелочью.

Утреннее июньское солнце в окне кабинета шло косо через жалюзи, ложилось на стол. На улице — тёплое, мирное воскресное настроение, хотя был понедельник. За окном на пристани стоял Прохор — далеко, в его маленькой папахе, измерял уровень воды по своему столбу. Пятнадцать с половиной месяцев Бережанска. Третий год начинался.

Я закрыл ящик, открыл папку с понедельничной повесткой. Текущая работа продолжалась.

Через три дня после того утра, о котором я сейчас расскажу, я в кабинете открою новую зелёную тетрадь и сделаю в ней запись о тихой годовщине первого марта. Это будет утро понедельника, двадцатое июня. А сейчас — пятница, семнадцатое, и в управу через посыльного только что доставлен один странный конверт.

Сычёв принял его в десятом часу у крыльца. Посыльный — мещанин лет двадцати, незнакомый, в простом сером сюртуке, без особенных примет. На пристани таких в день проходит две сотни. Сказал: письмо передано ему неизвестным мужчиной у пристанского трактира с поручением отнести в управу за десять копеек. Мужчина был лет сорока, в обычном сюртуке, в шляпе с опущенными полями. Имени не назвал. Десять копеек посыльный получил вперёд.

Сычёв расспросил его подробнее — где стоял, в какую сторону ушёл, какого цвета сапоги. Посыльный отвечал без раздумий, с явным желанием помочь, но без знаний — мужчина в шляпе пошёл в сторону Соборной, а на Соборной в эту пятницу было пятьсот человек. След потерян сразу.

Сычёв отпустил посыльного. Конверт — простой, серый, бумажный, из казённой почтовой лавки на пристани (по копейке за лист, такие держат у себя все мещане Бережанска для срочной переписки). Адресован: «Городскому голове Бережанска П. А. Стрешневу. Лично». Подпись на конверте — печатная, не от руки. Это было — первое замечание Сычёва.

Печатные буквы в подписи на провинциальном конверте — редкость. В Бережанске анонимные письма пишут от руки, со сжатым почерком или с подписью «доброжелатель», и эту манеру у нас знают давно — Сычёв за сорок один год службы прочёл, наверное, штук тридцать таких. Тут — типографский шрифт. Это означало: автор имеет доступ к литерам — либо из типографии, либо из старой ручной литерной кассы, какие держат у себя нотариусы и приставы для печатей и форменных бланков.

Сычёв конверт не открыл. Отнёс к себе в приёмную, положил под стопку исходящих бумаг. У него в этот день был свой ритм — мне в управу к восьми, в десять я ушёл к Серафиму в ризницу согласовывать воскресную литургию, в час был обед дома с Аграфеной, в три повестка по летнему водопою. Сычёв нашёл момент только в обеденный перерыв, когда я был дома. Перебрал бумаги, наткнулся на конверт. Подержал в руке. Положил обратно.

Это, как я узнал потом из его собственной записки, было его первое решение по этому письму. Он его не открыл сразу — дал себе ночь подумать. Сычёв в служебной практике у меня за этот год дошёл до того уровня осторожности, на котором решения по необычным бумагам он принимает не одним движением, а в два-три приёма с перерывами. Это привычка старого секретаря, в которой я раньше не имел повода усомниться.

В тот же день вечером в кабинет принесли второе письмо — другого порядка. Анна. Аккуратный белый конверт с маленьким тиснением «А. С.» в углу — её обычная бумага из маленькой канцелярской лавки в Гостином дворе на Васильевском. Письмо короткое, на одной странице.

«Папа. Выезжаю в субботу одиннадцатого утром, поезд до Москвы, дальше через Кострому, Казань, Свияжск. В дороге четыре дня. Должна быть в Бережанске в среду двадцать второго к вечеру. Со мной едет Ольга Харьковская — в Костроме сходит, дальше я одна. Не беспокойся. У меня всё хорошо, экзамены сдала, лето открылось, теперь домой. Целую. Анна».

Я перечёл два раза. Положил в верхний ящик к зимним и весенним. Прочёл Аграфене — она кивнула, «встретим». У неё на лице было то ровное удовлетворение, которое проявляется к концу долгого ожидания: дочь возвращается, дом готов, неделя укладывается в правильную последовательность.

Я в этот пятничный вечер был спокоен. Анна в дороге, Николай завтра получает аттестат, в воскресенье литургия, в воскресенье обед.

Что в Сычёвской приёмной под стопкой бумаг лежит серый конверт с печатной подписью — я не знал.

В субботу восемнадцатого июня Сычёв пришёл в управу к восьми утра. Меня в этот день в управе не было — я ушёл с Морозкиным к фабричной школе на инвентаризацию помещения. Сычёв был один. Открыл конверт.

Внутри — один лист, плотная белая бумага, на которой текст не от руки и не печатный, а тот же тип шрифта, что на конверте: типографские литеры, набранные вручную и отпечатанные на простом ручном прессе. Шрифт — шестой кегль, аккуратный, ровный. Буквы стоят каждая строго, без типичных для ручной работы перекосов. Кто-то умеет работать с литерной кассой профессионально.

Текст:

'Господину Городскому Голове.

Считаю своим долгом сообщить, что в Бережанске продолжаются известные Вам злоупотребления управского порядка, в частности — в деле инспектора Залесского, который Вашим личным распоряжением был оставлен в воскресной школе вопреки указанию Казанского учебного округа. Доношу также, что в кирпичном товариществе Морозкина, в котором Вы являетесь формально вышедшим пайщиком, сохраняются непрозрачные расчёты в Вашу пользу, что было предметом инспекции советника Овсянникова в феврале сего года, но осталось ею не закрыто.

Прошу Вашего рассмотрения и обращаю внимание, что копия настоящего письма направлена в Казанское губернское правление, советнику И. А. Варфоломееву, а также в Министерство Внутренних Дел, в департамент общих дел, на имя А. М. Раздольского, в качестве предупреждения о возможном новом ходе по делу.

Доброжелатель Бережанска.

17 июня 1882 г.'

Сычёв прочёл. Положил лист на стол. Сидел над ним полчаса.

Это было — не глупая анонимка. Не угроза, не атака. Уведомление. Сделано так, чтобы я в первую очередь понял: те же копии отправлены в Казань Варфоломееву и в Петербург Раздольскому. Через неделю Раздольский получит свой экземпляр. Через две с лишним недели — а если по точному правилу служебного хода, то ровно тридцать дней с этого момента, то есть к семнадцатому июля — может прийти формальная бумага по статье 318 Уложения уголовного. Это давало мне четыре недели на подготовку.

Сычёв перечёл. Отметил три замечания.

Первое — печатные литеры. Не Бережанский почерк. Не Кашин-исправник, не нотариус Пивоваров. Никто в Бережанске с Гордеевым этого не делал бы — у каждого из них есть своя профессиональная мера, через которую они не перейдут. Литеры приходят откуда-то ещё. Это первый признак, что у Гордеева в этом ходу есть третий человек, и он не местный.

Второе — точная ссылка на статью 318. Знание не из газет, а из канцелярии. У провинциального купца такого знания обычно нет; у писца в окружном суде — есть; у канцелярского служащего в губернском правлении — есть; у чиновника в Минюсте — есть.

Третье — упоминание Раздольского по имени-отчеству. Газеты в Казани и Бережанске Раздольского по имени-отчеству не упоминали. Имя А. М. Раздольский в провинциальной прессе появляется только в инициалах, в общем тоне «один из чиновников Минюста». Знание полного имени-отчества — это знание из канцелярии, не из газет.