— Это умно, Павел Андреевич. Я бы это раньше Вам не предлагал — но раз Вы сами решили, значит, момент пришёл.

— Момент пришёл.

Морозкин ушёл. Я остался один. Открыл лист бумаги, начал писать письмо Долгушину в Вятку.

'Михаил Петрович, дорогой друг.

Прошу Вас передать через Петра Петровича в Минюст частный запрос: господину А. М. Раздольскому быть готовым в течение ближайших трёх недель ознакомиться с моей стороной по делу Бережанска до начала формального хода. Подробности и материалы я приложу в следующем письме, которое отправлю к десятому июля.

Это решение я принял в результате расследования, которое показало, что в окружении Раздольского работает информатор Гордеева, младший делопроизводитель Иван Григорьевич Глебов, причисленный к департаменту общих дел двадцать третьего апреля сего года. По этой причине формальный ход может быть начат на основании односторонних материалов, поступивших к Раздольскому от Глебова. Моё право — ознакомить Раздольского со второй стороной до начала формального хода, и Ваш канал через Петра Петровича — единственный известный мне способ сделать это в пределах сроков.

Прошу Вашей помощи. Если Пётр Петрович сочтёт запрос неудобным для своей служебной репутации — я приму отказ без обиды и буду искать другой путь.

С глубоким уважением — П. Стрешнев. 28.06.1882, Бережанск'.

Я перечитал. Запечатал в конверт. Положил рядом — Морозкинское короткое сопроводительное письмо, которое он принёс к полудню. Сычёв пакет отправил сегодня же, заказным, с пристани в три часа.

В зелёной тетради я дописал:

27–28 июня. «И. Г.» опознан — Иван Григорьевич Глебов, младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского, причислен 23.04.1882, гордеевский канал в столице. Колесников — бывший канцелярский служащий Симбирского правления, отставлен по растрате семьдесят девятого года, познакомился с Раздольским в декабре восемьдесят первого. Литерная касса арендована у Гречина в Симбирске. Никита привёз все три справки.

Решение принято: использую Долгушинский канал через Петра Петровича. Симметрия: у них Глебов внутри Минюста, у нас Долгушин-младший. Письмо Долгушину сегодня уйдёт. Окно использования канала — с сегодняшнего дня по 25.07. К пятнице 30.06 — вся защита готова.

К семи вечера во вторник я вернулся домой. Аграфена в гостиной с шалью — на двух третях с половиной, к концу июля закончит. Анна за столиком пишет письмо — Вере Мохначёвой в Тверь. Николай у себя, занимается математикой. Глафира на кухне с холодной закуской.

Я сел в кресло напротив Аграфены. Не заговорил. Аграфена тоже не торопилась.

Через несколько минут:

— Аграфена Тихоновна. У меня сегодня хороший день. Многое уладилось.

— Я слышу. У тебя голос ровный.

— К пятнице будет ясность. Я прошу Вас ничего не делать в эту неделю особенного. Если в субботу или в пятницу мне понадобится отдохнуть тише обычного — я вас попрошу заранее.

— Принято. Я в эти дни просто здесь буду. Шаль вяжу, книгу читаю с Анной, наблюдаю Кольки готовку к поступлению. Это и есть моя работа.

— Спасибо, что Вы — здесь.

Аграфена ничего не сказала на это. Только продолжила вязание, петля в секунду.

Анна за столиком оторвалась от письма:

— Папа. Я Вере пишу про Бережанск. Хочу её к нам в августе пригласить — на неделю. Ты не возражаешь?

— Не возражаю. Если Вера приедет, мы будем рады. Это твоё решение, Аннушка, ты сама с ней о датах договоришься.

— Хорошо. Я в письме предложу с пятнадцатого августа, на семь-десять дней. Ты к этому времени, надеюсь, освободишься от напряжения.

— Надеюсь. Если до десятого июля всё пройдёт по плану — к пятнадцатому августа я буду свободен на ровный отпуск.

Анна улыбнулась маленькой улыбкой, продолжила писать.

Я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

К пятнице — полная готовность. Вторая печь Хофмана к июлю — пробный обжиг. Школа к сентябрю. Анна, Николай, Аграфена — все в порядке. Двойная жизнь работает. Это и есть второй год.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

В окне — летний июньский вечер. Из гостиной негромкие голоса: Анна и Аграфена обсуждают что-то про Веру и про лето. Из кухни Глафира звенит посудой. На улице тёплый ровный воздух, ни ветра, ни звука. Тридцатое июня — через два дня. До пятницы — рабочая среда и четверг.

У меня сегодня впервые за весь июнь — ощущение полной готовности к удару, без напряжения. Не боюсь, не жду нервно. Это и есть зрелость второго года.

Я сидел в кабинете, положил руки на стол, смотрел в окно. До среды семь часов сна. До пятницы — три рабочих дня. К пятнице — пакет от Раздольского. После пакета — две недели на ответ.

Всё было готово.

В среду двадцать девятого июня я пришёл в управу в половине девятого. Сычёв уже на месте, как всегда. На его столе — формальная бумага по Прохору, подготовленная вчера: «О временном дополнительном поручении дворнику управы Прохору Спиридонычу — наблюдение за почтовым движением на пристани в части посетителей у вдовы Воробьёвой на Заречной слободе, на ту же оплату, что за наблюдение по вестнику и измерение уровня воды».

Сычёв у косяка моего кабинета:

— Павел Андреевич. Прохор сейчас зайдёт за подписью. Я бумагу составил так, чтобы в случае необходимости мы могли её показать как обычную служебную надобность — без упоминания «Колесникова» или «анонимки». Это формальная сторона. Прохор будет работать на пристани, как и прежде, плюс будет давать нам утренние сводки о посетителях у вдовы Воробьёвой через почтмейстера.

Я прочёл бумагу. Ничего не правил. Подписал.

Прохор зашёл в десятом часу. Бумагу ему Сычёв вручил вместе с короткой устной инструкцией — не выпячиваться, наблюдать через знакомство с почтмейстером, докладывать через Сычёва или через меня к концу рабочего дня.

Прохор бумагу взял, прочёл по слогам, аккуратно сложил вчетверо, положил во внутренний карман сюртука.

— Барин. У меня вопрос — а если Колесников меня заметит, что я его смотрю?

— Прохор. Колесников уже знает, что ты дворник управы. Никаких новых движений ему по этому поводу не понадобится. Просто продолжай делать, что делаешь — измеряй воду, подметай, носи поручения. На пристани он тебя видит каждый день. Если его поведение к тебе изменится — это и будет первым признаком, что он догадался. Сразу мне доложишь.

— Понятно.

Прохор ушёл.

Сычёв продолжил:

— Павел Андреевич. У меня к Вам ещё одно — последняя проверка готовности по защите. Я вчера вечером прошёлся по всем папкам, ещё раз сверил документы. Всё на местах.

Он перечислил. Папка «Залесский 1882» — характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля, копии запросов от Овсянникова и наших ответов, протокол думы по воскресной школе. Папка «Кирпичный завод 1882» — нотариальный выход из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы товарищества, акты обжига Хомутова, договор аренды. Папка «Расследование „И. Г.“» — сводка по Глебову, копия письма Голицыну, копии Морозкинских справок Никиты по Колесникову. Папка «Долгушинский канал» — копия письма от двадцать восьмого июня в Вятку, копия Морозкинского сопроводительного.

Сычёв закончил:

— Если бумага от Раздольского придёт завтра — у нас на любой пункт есть готовый ответ. Я бумагу могу принять, даже Вас не побеспокоить — у меня в принципе вся защита на руках.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Я Вас всё равно побеспокою — это не такое дело, которое идёт без меня. Но Ваша готовность мне даёт спокойствие.

— Принято.

Сычёв ушёл. Я остался в кабинете один. Открыл зелёную тетрадь, написал короткую запись:

Среда 29.06. Прохор официально оформлен на четвёртую должность. Сычёвская проверка готовности — всё на местах по 4 направлениям. До документа от Раздольского — день или два.

Закрыл тетрадь.

К полудню Прохор пришёл с первой сводкой. Доклад через Сычёва, но Сычёв привёл его прямо ко мне в кабинет — у нас сегодня без посредников.