Я отметил себе. Это — Варваринская формула на личной линии Анны. «Если вернётесь к нему — вернётесь сами» — параллель её утренней «дверь открыта без давления». Она уважает Аннины собственные решения, не давит, не оценивает.

Анна, после небольшой паузы:

— Папа. Я ей про эту тему сказала больше, чем тебе. Тебе я с приезда ничего не сказала про Кошкина, потому что не знала, что говорить. Ей сказала, потому что она не отец и не семья — у неё нет ставок в этом деле. Она меня послушала, не присвоила. Её ответ — «если вернётесь, сами» — меня успокоил. Я правильно делаю, что отложила решение. Это не уход от вопроса, это терпение.

Я сидел тихо. Аграфена не отрывалась от вязания, но я видел: она слушает каждое слово.

— Аннушка. Я этого ждал. Не точных слов — но того, что ты сама приедешь к этой формулировке. Через тётю, через бабушку, через подругу — кому-то скажешь раньше, кому-то позже. Я это понимаю. Тебе со мной про это пока неудобно — потому что я отец, и у меня в этой теме есть рамка, а Варваре Алексеевне — нет. Это правильное распределение. Я не буду тебя тянуть про Кошкина. Когда сама захочешь — расскажешь. Сейчас — расскажи бабушке про чай у Варвары, что ещё было, кроме формул и Кошкина.

Анна улыбнулась. Маленькой, в углу рта.

— Был ещё пирог. Варвара Алексеевна сама пекла — она это редко делает, обычно её Прасковья Игнатьевна, но в этот раз Варвара мне сказала: «Хочу к Анне Павловне испечь сама — у нас дома гостья молодая, надо особенно». Пирог с яблоками. Очень вкусный. Я даже у бабушкиного пирога такого не помню — Прасковья Игнатьевна потом мне на крыльце сказала: «Барыня уже семь лет своими руками никому не пекла, кроме матушки на Радоницу. Это для Вас особенный жест».

Аграфена остановила вязание. Подняла глаза на Анну.

— Это значит, она тебя приняла. Варвара Алексеевна сама печёт только для тех, кто ей в дом пришёл по-настоящему. Это её бытовое слово — без слов. Я её знаю меньше, чем твой папа, но я знаю это про неё через жену Морозкина-сестры — у Морозкиных в Заречной две зимы назад Варвара Алексеевна на похоронах была, и тоже своими руками поминальный пирог принесла. Это у неё редкость.

Анна молча приняла бабушкино слово, чуть прижалась плечом к её плечу.

В этот момент Глафира зашла в гостиную — звала к ужину.

За ужином — простой домашний разговор. Глафира приготовила варёную курицу с лапшой и репой, на сладкое — пирог с творогом и изюмом. Анна ела с явным удовольствием. У неё с пристани в среду к субботнему вечеру наконец установился аппетит — Аграфена это отметила без слов, только коротким взглядом мне через стол.

После ужина Аграфена и Анна остались в гостиной. Они с гостиной перешли на разговор про Курганова и его подарочные книги — Анна вторую книгу хочет взять для прочтения, спрашивала про него подробнее. Аграфена рассказывала, не торопясь, голос ровный. Я слышал из кабинета через приоткрытую дверь негромкие фразы — не разбирал, но улавливал ритм. Тёплый ритм.

В кабинете я сел за стол, открыл новую зелёную тетрадь. В ней с понедельника двадцатого июня — три записи. Сейчас четвёртая.

25 июня. Анна у Варвары Алексеевны, 16:00–18:00. Прошло хорошо. Варвара сама пекла пирог с яблоками — её жест приёма (Прасковья Игнатьевна сказала Анне на крыльце: «Барыня семь лет никому, кроме матушки на Радоницу»). Анна записала формулу Варвары о «третьем счёте, который никто за тебя не ведёт». Буду к этой формуле возвращаться — она и про управскую работу, и про любую другую.

Подумал, дописал ниже:

Анна сказала Варваре про Кошкина больше, чем мне — это правильно, у Варвары в этой теме нет ставок. Варварин ответ Анне: «Если вернётесь — сами». Анна успокоилась. Решение по Кошкину отложено осознанно — это терпение, не уход. Я это принимаю.

И ниже отдельной строкой:

Сегодня Колесников получил пакет из Петербурга, шесть марок заказного, отправитель «И. Г.». Сычёв расследует, в понедельник доложит. До 30 июня — пять дней. Прохор предложил себя на четвёртую должность — негласного наблюдателя за пакетами. В понедельник обсудим с Сычёвым.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

Я сидел в кабинете. В окне — летний субботний вечер, ещё светло. Из гостиной слышны голоса — Аграфена и Анна продолжают разговор, теперь о Кургановском Закавказье и о его впечатлениях от грузинской свадьбы, на которой он гостил в семьдесят третьем. Голоса тёплые, ровные.

Сегодня у меня в одну субботу совпали две темы, которые в моей нижнеярской жизни никогда бы не совпали. Третий ход Гордеева как профессиональная задача — пакет Колесникова утром, разговор с Морозкиным днём, Прохор у управы вечером с предложением четвёртой должности. И — Анна впервые у Варвары как семейная теплота, с Аграфениным Кургановым, с пирогом Варвары своими руками, с Аннину запись о третьем счёте.

Я их обе принимаю. Ни одну не предпочитаю другой; обе важны.

Это и есть моя двойная жизнь — рабочая и семейная — в её зрелой форме. Это, наверное, и есть форма, к которой я в Нижнеярске не пришёл. Там у меня было так: рабочая жизнь занимала двенадцать часов, потом я приходил в пустую квартиру на Бутурлина, и семейная пауза до утра была пустой. Ни одной важной нити, ни одного человека, который бы меня ждал по-настоящему. Светлана у меня появилась только за пять лет до моего перехода сюда, и то — со своей квартирой и своим порядком. Дочери у меня в Нижнеярске не было. Если бы была — я бы, наверное, этого не выдержал, потому что не умел бы её удержать.

Здесь — другое. Анна сегодня мне открыла, что она по-взрослому различает «у отца своя рамка, у Варвары нет ставок». Это её петербургская мера. Через эту меру она ставит меня на правильное место — не как препятствие, а как своего отца, у которого есть собственная рамка, которую Анна уважает и для которой делает поправки. Это меня в её девятнадцать удивило больше всего.

В девять Анна и Аграфена в гостиной встали. Анна поцеловала Аграфену в щёку, поднялась к себе. Аграфена остановилась в гостиной, пошла на кухню к Глафире.

Я не стал выходить. Зажёг свечу на столе вместо лампы, подвинул к себе книгу. Не читал — просто держал свет на странице.

В верхнем ящике стола — Сычёвская записка по Колесникову, надписанный Сычёвым конверт с анонимкой, два долгушинских листа из Вятки, пустая банка от долгушинского варенья и три весенних Анниных письма. Стопка июня лежала вся вместе. Завтра в воскресенье — литургия в Преображенском, обед с семьёй, тихий день. В понедельник — Сычёв с расследованием по «И. Г.», возможный приезд Никиты из Симбирска со справкой, четвёртая должность Прохора, продолжение работы.

Свеча на столе горела ровно.

Я погасил её.

В воскресенье двадцать шестого июня всем семейством в собор. Я, Аграфена, Анна, Николай. Глафира на службу не пошла — у неё с утра стояли пироги в духовом шкафу, к обеду нужно было довести. Я тоже, по сути, шёл в собор за Аграфеной и Анной — у меня в этот воскресный день к управе дел не было до понедельника.

В соборе ровный летний свет, идущий с южной стороны через высокие окна. Прихожан меньше, чем зимой — июнь, многие на дачах или в деревнях. Серафим служил спокойно, проповедь короткая, минут восемь, про Иоанна Богослова — на этой неделе памятный день. Без политических нот, без особенных подчёркиваний. Это была проповедь по плану, ровная, в той манере, которую он мне в мае обещал держать в новой рамке.

Прихожане разошлись неспешно. Я обменялся короткими кивками с Кашиным, Морозкиным, Подлипским. Бухвостов с женой и младшими детьми снова стоял у южного клироса — второе воскресенье подряд после думского заседания. На меня не смотрел, но и не отступил в дальний угол: остался на своём обычном месте, как нормальный гласный с семьёй. Я в его сторону ни разу не повернулся, как и в прошлое воскресенье.

После литургии я задержался у Серафима в ризнице на пять минут.

— Павел Андреевич. У Вас в эту неделю тяжёлая повестка?