Маленькое и не очень важное: в апреле получила от Анатолия Ивановича Кошкина открытку из Твери. Пасхальное поздравление, одна короткая фраза — «надеюсь, у Вас всё хорошо». Я ответила нейтрально, поблагодарила за внимание. Больше переписки между нами не идёт. Не делаю из этого ничего и не делаю выводов — просто хочу, чтоб ты знал.

Целую. Анна'.

Я перечёл второй раз. Сложил письмо. Положил в верхний ящик стола, отдельно от рабочей корреспонденции — там у меня лежат все Аннины письма за зиму, перевязанные лентой.

На столе остался только паводочный отчёт и открытая тетрадь.

За окном — апрельский вечер, поздний, уже без снега, окончательно весенний. У старого тополя за собором — грачи. Они там ещё с конца марта, со светлой недели, шумят с утра до вечера, и в этой шумной ровной грачиной перекличке у меня появилось то ощущение, которое у меня в Нижнеярске никогда не появлялось. Ощущение, что я в этом городе живу, и что этот город живёт с тем же темпом, что и я, и что он знает, кто я ему. Это, наверное, корневая принадлежность к месту, которой у меня в моей прежней жизни не было — я там был просто чиновник в среднем городе, и если бы меня перевели на ту же должность в другой средний город, я бы переехал без боли.

Здесь, в Бережанске, переехать без боли я уже не смогу. Это, помимо всего прочего, тоже один из итогов года.

Я закрыл тетрадь. Погасил лампу.

Вышел из кабинета в гостиную к Аграфене. Она сидела у окна с вязаньем — у неё начала свой второй за зиму свитер, для Николая, к лету он должен быть готов. На керосиновой лампе у неё пламя в полную яркость, рукоделие требует света.

— Аграфена Тихоновна.

— Павел. Закончил с тетрадью?

— Закончил. Вода падает уже четвёртый день, паводок прошёл.

— Без потерь?

— Без потерь.

— Тогда, — сказала она, и в голосе у неё было то ровное достоинство, которое у неё в этом году звучит вот уже четвёртый месяц подряд, — садись. Я тебе расскажу одну вещь, что я сегодня вспомнила про матушку. Это маленькое, но я хочу, чтобы кто-то ещё, кроме меня, знал.

Я сел в кресло напротив неё. Аграфена начала рассказывать.

В субботу двадцать третьего апреля я после полудня вышел из лавки Сапожникова — заказывал у него партию мешковой ткани в дополнение к паводочному запасу. Сапожников взялся прислать к концу мая, цена та же, что в марте, без надбавки: он у меня в этом году расположен делать любые заказы по той же цене, потому что я с него не торгуюсь — а это для него редкость и потому ценность.

На улице — апрель окончательно весенний. Грачи у тополя за собором кричали так, как они кричат, когда у них уже подросли птенцы и нужно за них переживать. Лужи ещё стояли, но не от снега, а от утреннего дождя, и подсохли наверху, пройти можно было по гребню сухой грязи.

Я шёл к управе пешком — Соборная, как и все апрельские улицы города в этом году, прошла между двумя весенними состояниями: ещё не окончательно сухая, но уже и не зимняя.

Возле собора я увидел Варвару.

Она шла навстречу, в направлении Гостиного ряда. С ней — её старая няня Прасковья Игнатьевна, маленькая старушка в чёрном платке. Прасковья Игнатьевна, как мне Сычёв рассказывал в декабре, при Варваре с её детства — после смерти Варвариного мужа в восьмидесятом году осталась как компаньонка-обстоятельство, потому что незамужней или вдовствующей даме в Бережанске одной по улицам ходить не вполне принято.

Варвара была в простом тёмно-сером весеннем платье — после Пасхи она строгий чёрный сняла, перешла в серое и тёмно-синее. Светло-серая накидка, скромная шляпка с одной лентой.

Она меня заметила за пять-шесть саженей. Я её — примерно одновременно. Между этим взглядом и шагом до встречи у нас было секунды три. Достаточно, чтобы оба внутренне определили: расходимся короткими кивками или останавливаемся на разговор.

Мы оба выбрали остановиться.

Прасковья Игнатьевна сделала полшага в сторону, уступая разговору пространство. Это её старушечий деликатный навык — она при Варваре с детства, понимает порядок.

— Варвара Алексеевна. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Павел Андреевич.

Голос у неё был деловой, без интонации просьбы. Никакой улыбки, кроме маленькой, на полсекунды, в самом начале встречи, и потом — ровный профессиональный тон, по которому я её помнил.

— Как Ваша фабрика?

— В порядке, благодарю. Зимой простой был три недели в феврале — мороз, не пускали станки, ждали оттепели. С марта работаем без перерыва. Заказы на лето уже расписаны до июля.

— Это хорошо. У меня тоже расписано до июля — но в смысле паводка и стройки печи, не заказов.

— Я слышала про паводок. Мне сестра рассказывала — она у Заречной живёт, в этот год спокойно прошло. В прошлом году у неё дома мешки складывали в сенях.

— Это, Варвара Алексеевна, и был основной критерий: чтобы у людей в сенях мешки в этом году не складывали.

Короткая пауза. Варвара смотрела прямо, без извинения. У неё, по моим декабрьским наблюдениям, ровно три секунды длится такая пауза перед содержательным ответом, я это уже распознавал.

— У вас, Павел Андреевич, в этом году с Бережанском — что-то изменилось.

— Что именно?

— Я не могу точно сказать. Но в декабре, когда я вас видела у крыльца суда, у вас было лицо человека, который ещё держится напряжённо. Сейчас — другое. Спокойнее. Это не отсутствие напряжения — это, наверное, привычка к нему.

— Это, может быть, точно сказано.

В этом обмене была её типичная вещь. Она замечает то, что другие не замечают, и формулирует одной фразой. Я думаю, это от её работы за прилавком фабрики и от её бухгалтерских книг — точные наблюдения за людьми по экономии слов. Когда в её мире семьдесят пять копеек на тысячу чисто, а семьдесят семь — это уже расход, у неё внутри вырабатывается привычка к точности на всех уровнях, не только в деньгах.

Я подумал короткое, потом проговорил.

— У меня к Вам, Варвара Алексеевна, такое предложение. Декабрьский разговор — он за зимой как-то отложился. У меня. У Вас, может быть, тоже.

— Может быть, да. И что?

— Если бы Вы согласились, я бы зашёл к Вам в гости. Не на чай. По делу. Хотел бы Вам представить одну работу, по которой мне нужен Ваш совет.

Три секунды паузы.

— По какой работе?

— У меня в думском комитете лежит проект устройства фабричной школы для детей рабочих — на двадцать-тридцать учеников. Бежевая идея пока, не доведена. Я думал, что Вы как хозяйка фабрики на двести рабочих можете сказать, что бы там работало, а что — нет. Без Вашего совета этот проект не закрою.

Варвара смотрела на меня ещё секунду. Потом — короткое:

— Зайдите.

— Когда удобно?

— Понедельник двадцать пятое апреля, после трёх часов пополудни. Я в доме. Прасковья Игнатьевна проводит вас по карте, если запутаетесь — Торговая четырнадцать.

— Я найду.

— Тогда до понедельника, Павел Андреевич.

— До понедельника, Варвара Алексеевна.

Кивок. Улыбки нет. Прасковья Игнатьевна присоединилась к Варваре, они пошли дальше — в сторону Гостиного ряда, по своим делам.

Я пошёл к управе.

По дороге у меня в голове шла одна короткая внутренняя точка, которую я для себя сформулировал отчётливо. Я к ней пошёл с проектом школы. Это не уловка — это правда: фабричная школа в думе лежит, мне нужен её совет. Но если бы такой работы не было, я бы её придумал ещё неделю назад. Это, конечно, понимаем мы оба — она и я. Это не делает разговор фальшивым: оба понимают, что зацепка деловая, и оба её признают деловой. Декабрьский разговор о чае «после войны» был возможен в декабре. Сейчас, в апреле второго года, у нас обоих другая жизнь — у меня большая управа, у неё работающая фабрика. Войти в эту другую жизнь через чай — было бы ошибкой эпохи. Войти через школу — естественно.

Я шёл по Соборной, и мне это решение казалось правильным.

В понедельник утром я попросил Сычёва принести мне проект устройства фабричной школы из думского архива. Сычёв сходил, нашёл за десять минут — папка тонкая, полтора листа, без подписи. Проект внесён в комитет ещё в феврале по инициативе Краснова, обсуждался один раз и в следующую повестку не вошёл, потому что Краснов сам не двигал, а у меня в феврале были другие заботы.