В управу пришла обычная вторничная середина дня. Снаружи — снова оттепель, по-настоящему мартовская: воробьи на карнизе кричат, как будто им положено, а у Прохора во дворе уже появилась первая лужица не от вчерашнего снега, а от талого.

Март начался.

В понедельник четырнадцатого марта Сычёв вошёл в кабинет с обычной утренней почтой и одним особым конвертом. Я его узнал раньше, чем взял в руки — жирная бумага, размашистый почерк без печати. Хомутов.

— От Андрея Иваныча, Павел Андреевич.

— Вижу.

Сычёв положил остальные конверты на угол стола, задержался с хомутовским в руке.

— Открыть прикажете?

— Сам.

Он отдал конверт, отступил к косяку — стал свидетелем, по своей сычёвской привычке. Я разрезал перочинным ножом по верху, вытащил один лист.

Записка короткая:

«Павел Андреевич. Кольцевая печь готова. Первая садка — вторник, обжиг — среда. Если хотите быть на партии, приезжайте утром во вторник. Если нет — пришлю отчёт в пятницу. Хомутов».

Я перечёл, положил на стол. Сычёв смотрел молча.

Это была та новость, которой я ждал с октября — пять с лишним месяцев. Кольцевая печь, начатая по проекту Хомутова в августе восемьдесят первого, стояла недостроенной всю осень и зиму: сначала недохватало кирпича на кожух (брали с зимней лесопилки, сушили под навесом, не успевали), потом не было железа для обвязки дымохода (Хомутов в декабре ездил в Казань заказывать у Боровикова), потом мороз остановил кладку свода трёх последних камер. К Рождеству печь была готова на шестьдесят процентов. К концу февраля — на восемьдесят. В первую неделю марта Хомутов в коротком письме намекнул, что закрытие — на следующей неделе. Я его слова держал в голове, но точная дата была за ним.

И вот — завтра садка.

Это значило: завод Стрешнева, который я весь восемьдесят первый держал в режиме «маленькой мастерской с малой выпечкой и непонятной перспективой», переходит на серийное производство. По плану весеннего сезона — двенадцать партий до ноября, в каждой по сорок тысяч кирпичей при полной загрузке, итого пятьсот тысяч. На сегодняшнюю первую — три тысячи, по пятьсот в каждой из шести камер. Это пробная.

Самое важное в первой пробной партии — процент отбраковки.

Я посмотрел на Сычёва.

— Я завтра на завод. Уеду рано утром, вернусь в среду к ночи. Возможно — четверг утром.

— Хорошо. На четверг — заседание Комиссии по освещению, перенести или сделать без вас?

— Сделайте без меня. Кашин знает повестку, я с ним разговаривал на прошлой неделе. Я в четверг к вечеру ознакомлюсь с протоколом.

— Хорошо.

Сычёв постоял ещё несколько секунд у косяка, потом отступил, забрал хомутовский конверт со стола (он всегда забирает, чтоб подшить в специальную заводскую папку — Сычёв ведёт отдельную папку по заводу с весны, с моего разрешения).

В дверях обернулся.

— Павел Андреевич. Всё-таки печь Хофмана?

— Хофмана. Кольцевая, шесть камер.

— Я в Казани в семьдесят шестом видел такую же на старом заводе — тогда у Морозкина-старшего трое детей погибли при первом обжиге, дымоход был неправильно выведен, угар пошёл вниз. Пожалуйста, у Тихонова обжиг проверьте лично — старики в этом деле строгие, но иногда новое не дочерчивают.

— Илья Иваныч начнёт обжиг во вторник вечером, мы с ним всё перед началом перепроверим. Спасибо за напоминание, Фёдор Игнатьич.

Сычёв молча вышел.

Я открыл зелёную тетрадь, сделал короткую запись: «14 марта. Письмо от Хомутова. Первая серийная партия — завтра садка, среда обжиг. Еду. Это первый производственный шаг после зимней паузы. Завод выходит на штатный режим».

Потом позвал Прохора.

Прохор зашёл с улицы, шапка под мышкой, нос с морозинкой — у него с утра обход по нижней Соборной, он в марте докладывает мне каждый день о том, кто стоял у вестника управы накануне.

— Барин?

— Я завтра на завод. Двое суток. Собери дорожный набор — два меховых, термос с чаем, калач на дорогу, из ящика возьми ту перевязь с инструментами, что Хомутов мне в декабре передал на хранение. И сапоги тёплые, не вчерашние.

— Сделаю, барин. Андрею Иванычу что-нибудь возьмёте?

— А что бы ты повёз?

Прохор подумал, наклонил голову набок — у него такой жест, когда он перебирает в голове несколько вариантов.

— Барин. У вас в кабинете на этажерке стоит банка малинового варенья, что Михаил Петрович в Казани подарил неделю назад. Если бы можно было, я бы её повёз. Хомутов малиновое варенье любит. Мне Никифор-приказчик его говорил, и в декабре, когда мы в позапрошлый раз туда ездили, у Хомутова в кабинете на подоконнике стояли пять банок собственного, но они уже все были тёмные, прошлогоднего сезона. У него свежее только летом будет.

Я невольно улыбнулся в бороду.

— Прохор. Малиновое варенье — это банка от Михаила Петровича, она у меня в особом счёте. Не для дороги.

— Понял, барин. Виноват.

— Не виноват. Соображение твоё правильное — Хомутову везти нужно что-то от руки, не казённое. Калач возьмём. Глафира с пяти утра встаёт ради хлеба, в её калачах с тмином Хомутов в декабре особое чтото нашёл, ел три штуки и приговаривал.

— Я с пяти у неё буду, барин. Скажу — два калача, один свежий, один на завтра в дорогу.

— Иди.

Прохор вышел.

Я ещё немного сидел над столом. Хомутовское письмо забрал Сычёв, но я его читал в голове ещё раз. «Если хотите быть на партии, приезжайте утром во вторник». Хомутов меня на первую серийную партию приглашал бы и без письма, я знал — это его манера: всё важное оформлять в записке, чтобы у меня в руке была бумага, а не услышанное от посыльного. У меня к Хомутову за восемьдесят первый сложилось то ровное профессиональное доверие, которое в моей прежней работе было редкостью даже с подрядчиками, на которых я работал годами. Хомутов работал не так, как работают купеческие подрядчики — с надбавкой себе, с контр-приёмом, с тенью у меня на пленку. Хомутов работал как инженер, для которого процесс — главное, и от того, что процесс шёл правильно, у него внутри было удовлетворение. Это удовлетворение я в нём за полтора года не разрушил ни одной несвоевременной просьбой. Это, наверное, и было главное условие нашей работы.

Завтра — первая партия.

В пять часов утра во вторник пятнадцатого марта я с Ерофеем выехал из Бережанска по Заводской дороге. Дорога идёт через лес — двенадцать вёрст, час с четвертью на санях при хорошей колее. К половине седьмого мы были у проходной завода.

Завод представал в новом виде. С декабря, когда я был здесь в последний раз, кольцевая печь была готова на шестьдесят процентов — обожжённый кожух уже стоял, дымоход и три камеры из шести не закрыты, своды свежие, голые. Сейчас — печь полная, целая, чёрная от копоти после первых нагревов на просушку (Хомутов в феврале три раза пробно нагревал, чтобы проверить тягу). Всё на местах. Над высокой чёрной трубой — тонкая струйка дыма ровного цвета: финальный прогрев перед садкой.

Хомутов встретил у проходной. Поверх обычного сюртука — рабочий тулуп, поверх тулупа — заводской фартук из плотной парусины, чёрный от копоти. Лицо красное от мороза и от близкого жара печи; в этом красном цвете глаза у него казались ярче, чем обычно.

— Павел Андреевич. С приездом.

— Здравствуйте, Александр Васильич.

С ним — двое. Тихонов Илья Иваныч, мастер обжига, — пятидесяти лет, сухой, седоусый, в простой посконной куртке с латаными локтями (он у меня с т.2 как старший рабочий — двадцатилетний обжиговый стаж в Казани, на старом заводе у Брянцева; перешёл к Хомутову в апреле восемьдесят первого по моему приглашению). И Никифор, заводской приказчик — тот самый, которого Прохор знает по предыдущим поездкам. Никифор моложе, лет двадцать восемь, в добротном суконном сюртуке поверх рубахи, с конторской книжкой в руке.

Хомутов, не теряя времени, провёл меня внутрь печи через дверь первой камеры. Внутри — холодно (камеры ещё не нагреты под этот обжиг), кирпичные стены, своды плавной арки. Камера в плане овальная, около четырёх аршин в длину и трёх в ширину, в высоту — два аршина. По центру свода — вентиляционные отверстия для прохода газов, по полу — ходовые желоба для притока воздуха.