Я продолжил, обращаясь уже к Анне:

— Аннушка. Варвара Алексеевна тебя просила кое-что передать. Я постараюсь словами, как она просила.

— Слушаю.

— Она говорит, что когда она была девятнадцати, к ней в первую неделю после возвращения из дальней дороги никто не приходил — было правило давать вернувшейся неделю на дом. Поэтому она тебя сама в гости не зовёт. Но если ты сама захочешь зайти к ней — в эту неделю, в следующую, в любое время — она тебя примет. Без обязательства. Если не захочешь — она поймёт.

Аграфена в этот момент посмотрела на Анну. Анна — не сразу.

Подумала несколько секунд. Потом сказала ровно:

— Это редкая по форме просьба. Она у вас давно в Бережанске такая или это её собственное?

— Она такая давно. Но я её узнал по-настоящему в этом году.

— Я подумаю. Скажу тебе через день-два, папа.

— Хорошо.

Это было всё. Анна не сказала ни «я пойду», ни «я не пойду». Подумает.

Аграфена кивнула, продолжила вязание.

Ужин шёл негромко. Простой, домашний — щи доедены к обеду, к вечеру Глафира подала холодную закуску с куском баранины, оставшимся от обеда, и тёплый малиновый пирог. Аграфена ела медленно, с явным удовольствием от того, что Анна за столом. Николай — почти молча, но в его молчании в этот вечер чувствовалось что-то новое: сосредоточенность, не подростковая, а серьёзная. Завтра у них с Анной будет разговор за чаем, длинный.

В девять Анна поднялась.

— Я лягу пораньше. Вторая бессонная ночь — устала.

— Спокойной ночи, Аннушка.

— Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, бабушка.

Поцеловала Аграфену в щёку, подошла к Николаю, тронула его за плечо. Ушла.

Аграфена после её ухода тихо мне:

— Павел. Я её сегодня очень рада видеть. Она не такая, как уезжала. Это хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Девочка в девятнадцать должна меняться. Если бы она вернулась такой же, как уехала, я бы беспокоилась — значит, ничему не научилась. А она научилась. И — у неё новое, что у нас в доме раньше не было. Манера думать, прежде чем говорить. Это редкое, я ценю.

— У вас это тоже есть, Аграфена Тихоновна.

— У меня от возраста. У неё от учёбы. Это две разные вещи, но они хорошо складываются.

Я кивнул.

Четверг и пятница прошли обычными домашними днями. Анна гуляла по саду, читала, сидела у окна, разбирала книги в сундуке. Со мной — короткие обмены, без особенных тем, которые я не запоминаю по строчкам, но запоминаю по тону: ровный, спокойный, без напряжения.

С Николаем — длинный разговор за чаем в четверг вечером. Я в нём не участвовал — они уехали в столовую к Глафириной маленькой кухонной комнате, где Глафира им подала отдельный чайник, и просидели там час с лишним. О чём разговаривали — Анна мне на следующий день сказала коротко: «Коля стал взрослее, чем я думала. Мы говорили про его выбор института. Он, кажется, склоняется к Институту инженеров путей сообщения, о чём ему Кулебякин рассказывал. Я ему ничего не советовала — это его выбор. Но я его выслушала, и это было важно для нас обоих».

С Аграфеной — большой разговор в четверг после обеда. Аграфена показала Анне пять подарочных книг Курганова на полке в её собственной комнате (в матушкиной, как она про неё говорит). Анна впервые услышала про Курганова — Аграфена в её петербургские письма про него не писала, эта линия открылась только в этот год. Анна заинтересовалась, попросила одну книгу для прочтения — Аграфена дала ей самую тонкую, про путешествие по Закавказью семидесятых годов, та, что Аграфена сама перечитывала после Манифеста.

К пятнице утром Анна сказала мне:

— Папа. Я в субботу к Варваре Алексеевне зайду. Если она не возражает — я бы хотела во второй половине дня, к четырём.

— Хорошо. Я через Прохора Прасковье Игнатьевне передам сегодня же. Если у Варвары Алексеевны в субботу в четыре есть время — она тебя примет. Если нет — мы перенесём. Я тебе к вечеру скажу.

— Спасибо.

Я записал в зелёной тетради короткую строчку: «Анна решила. Пойдёт».

Параллельно в эти дни у меня в управе шла рабочая работа по третьему ходу. Сычёв принёс выписки документов по Залесскому и товариществу Морозкина — всё в порядке, никаких дыр, материал готов к любому официальному запросу. Морозкин докладывал по нижнему городу: Колесников у вдовы Воробьёвой ведёт себя тихо, никаких новых ходов; в среду двадцать второго встречался с приезжим из Симбирска, видимо, помощником, имени не установили. К пятнице двадцать четвёртого общая картина прежняя: ждём возвращения Никиты из Симбирска и решения по минюстовскому каналу.

В пятницу вечером я сделал в зелёной тетради подведение недели:

22–24 июня. Анна дома. Не такая, как уезжала. Появилась петербургская сухая мера, привычка к самонаблюдению, признание брата как равного. Решений по Кошкину не задавала, я не спрашивал. Варвара Алексеевна передала через меня тонкую просьбу: дверь открыта, если Анна захочет. Анна решила пойти в субботу. Это её первое самостоятельное взрослое решение по социальному кругу в Бережанске. Я не вмешиваюсь.

Подумал, дописал:

По третьему ходу — спокойно, никаких новых движений, ждём Никиту из Симбирска к 27.06. Колесников не действует. Долгушинский канал в резерве. Время работает на нас.

Закрыл тетрадь.

В пятницу вечер сидел в гостиной с Аграфеной и Анной. Анна привезла из Петербурга небольшой картонный альбом с фотографиями подруг по Бестужевским курсам — Веры Мохначёвой, Ольги Харьковской, ещё двух девушек, имена которых я слышу впервые. Анна показывала Аграфене.

Аграфена долго смотрела на фотографию Ольги Харьковской — карточка простая, петербургский фотограф, девушка в строгом платье, лицо серьёзное.

— У неё хорошее лицо. Прямое. Ты её к нам в гости пригласишь когда-нибудь — мне будет интересно с ней познакомиться.

— Я её приглашу зимой, бабушка. Она сейчас в Костроме до сентября, в сентябре поедет в Петербург на занятия. Может быть, в декабрьские каникулы заедет к нам по дороге.

— Хорошо.

Аграфена закрыла альбом. Положила на стол рядом со своим вязанием. Анна осталась рядом с ней, ещё минуту сидели тихо.

Я смотрел на этих двух женщин — старую и молодую — за их разговором о третьей, петербургской, девушке, и думал: у меня в этом доме за полтора года сложилось что-то, чего у меня в Нижнеярске не было — три поколения женщин, разговаривающих о четвёртом, с интересом и без иерархии. Это и есть семья в полной форме.

В десять Анна снова поднялась к себе — она в эти дни ложится рано, накопленная за полгода усталость от пансиона ещё не отошла. Аграфена осталась с вязанием.

Я в кабинет. Зелёная тетрадь закрыта. На столе — Сычёвские выписки документов, Морозкинские заметки, прохоровские дневные измерения уровня воды (в эту неделю он передаёт мне их каждый вечер вместе с заметкой про погоду).

В верхнем ящике — пустая банка от долгушинского варенья, три весенних Анниных письма, два долгушинских листа из Вятки, надписанный Сычёвским почерком конверт с анонимкой.

Городской вечер тихий. Грачей не слышно — улетели. До октября их не будет.

Я погасил лампу.

В субботу двадцать пятого июня я с утра был в управе только до одиннадцати — субботняя повестка лёгкая, ничего срочного, к одиннадцати закончил подписи и пошёл домой. Ерофея отпустил — погода ровная, идти пешком приятно.

Дома у Анны с Аграфеной шла своя суббота. Они с десяти часов в комнате Анны на втором этаже выбирали платье на сегодняшний визит к Варваре Алексеевне. Аграфена это любит — у неё с молодости был навык подбирать одежду по случаю, и за полгода без Анны в этой работе у неё накопилась небольшая нерастраченная тоска.

Я зашёл в комнату Анны на минуту — узнать, как у них дела. Аграфена сидела на стуле у её открытого сундука, на её коленях лежало серое платье с синим воротничком. Анна стояла у зеркала, держа поясок.

— Папа, мы выбрали это. Серое с синим. Бабушка два года назад сшила.