— Хорошее. Простое.

Аграфена:

— На визит к Варваре Алексеевне нарядное не нужно. Она тебя не на смотрины зовёт — она тебя зовёт как взрослую к взрослой. Поэтому это серое самое то. Я к двенадцати поясок прибрать на полпальца — за полгода ты в плечах слегка похудела, оно в плечах сейчас свободнее, чем нужно.

— Я подожду, бабушка.

Я закрыл за собой дверь, спустился в кабинет.

В кабинете на столе лежало то, что Сычёв принёс мне за полчаса до моего возвращения — короткая записка от Прохора через Сычёва. Прохор сегодня утром стоял на пристани за измерением, заметил, что Колесников у вдовы Воробьёвой получил большой почтовый пакет. Прохор у пристани давно знает почтмейстера — тот ему сказал, что пакет пришёл из Петербурга, сложный, с шестью марками заказного. Адрес печатный, отправитель — простой инициал «И. Г.». Колесников пакет получил лично, расписался, ушёл с ним к себе на Заречную.

Сычёв снизу записки приписал своей рукой:

«Павел Андреевич. Это, скорее всего, материалы из Петербурга по нашему делу. „И. Г.“ — это, по моим расчётам, либо инициалы кого-то, кто в столице ему передаёт информацию, либо общая подпись типа „источник“ или „знакомый“. Я склоняюсь к первому. Если это так — у нас в Петербурге у Гордеева есть прямой канал, не через Раздольского, а через кого-то рангом ниже. Я подумаю на выходные, в понедельник доложу подробнее. Ф. С.»

Я прочёл, отложил.

Это уже четвёртый признак, что у Гордеева в этом ходу новый уровень работы. Колесников в Бережанске. Неизвестный «И. Г.» в Петербурге. Типографские литеры. Знание статьи 318 уголовного уложения. Это команда, не одиночный консультант.

Я открыл зелёную тетрадь, дописал короткую строку:

Прохор сегодня — Колесников получил пакет из Петербурга, шесть марок заказного, отправитель «И. Г.». Сычёв расследует к понедельнику. Это четвёртый признак команды.

Закрыл.

В этот момент мне в голову пришла короткая внутренняя нота. Анна сегодня к Варваре. Я в это время буду думать про «И. Г.» — против моей воли, потому что профессиональная привычка не отключается даже на хороший семейный субботний вечер. Анна об этом не должна знать. Это её день.

Я положил Сычёвскую записку в верхний ящик к надписанному им же конверту с анонимкой. Закрыл ящик.

Поднялся наверх. Анна с Аграфеной уже закончили. Платье с прибранным поясом сидело по плечам ровно. Анна в нём смотрелась моложе, чем я в последний раз её помнил в этом платье — два года назад ей было семнадцать, теперь почти двадцать, но платье на ней работало старше: серое с синим — спокойный взрослый строй, без декораций.

— Аннушка. Хорошо.

— Спасибо, папа.

Аграфена с её колен подняла лёгкую серую шаль:

— Если будет прохладнее к шести, накинь на плечи. Шёлк лёгкий, не парит.

— Бабушка, на улице же июнь. Двадцать пять градусов.

— На улице двадцать пять. У Варвары Алексеевны в комнатах может быть восемнадцать — у неё на втором этаже всегда прохладно, окна на тенистую сторону. Поверь, бабушке пригодится.

Анна согласилась. Шаль на плечах.

В три без четверти мы с Анной вышли из дому. Дойти до Торговой четырнадцати — десять минут пешком. У Анны в маленькой сумочке записная книжечка и платок. Идём по Соборной, потом по Купеческой, по тёплому июньскому полудню, без жары и без ветра.

— Папа. Я к ней захожу впервые. Ты её знаешь — что мне ожидать?

Я помолчал. Хотелось дать настоящий, не общий ответ.

— Аннушка. Я бы тебе ничего особенного не говорил — ты её увидишь сама. Но если хочешь общую ноту: она прямая, не любит светскую болтовню, говорит по делу или молчит. Не задаёт лишних вопросов. Если будет чего-то спрашивать — спросит точно. Не пугайся, если её паузы перед ответами длинные — у неё привычка три секунды думать, прежде чем сказать. Это не неловкость, это её манера.

— Это похоже на одну из наших петербургских профессоров — биологини, которая нам читает физиологию. Её зовут Софья Васильевна Ковалевская. Тоже три секунды паузы перед ответом, тоже прямая, тоже без лишних слов. Я её сразу узнала, когда ты её описал.

Я внутренне отметил: Анна, видимо, имеет в виду какую-то другую Софью Васильевну с Бестужевских курсов; настоящая Ковалевская в эти годы в Петербурге не работает. Но это её мир, ей самой разбираться. Я не поправил.

— Если она тебе кого-то напоминает — ты с ней справишься.

— Я надеюсь.

У калитки Торговой четырнадцать стояла Прасковья Игнатьевна — она нас, видимо, видела с крыльца, вышла встретить. Невысокая старушка в чёрном платке, с тем же ровным деликатным лицом, что в апреле и в среду, когда я заходил с Кашиным и Красновым.

Я остановился на улице, сказал Анне:

— Аннушка. Я к шести вечера тебя заберу — пройду пешком до Морозкина, там у меня служебный разговор на полтора часа, потом сюда.

— Папа. А мне можно на пешком до дома вернуться без тебя? Мне как-то странно, что ты меня встречаешь.

Я остановился на её фразе. У Анны в её девятнадцать после полугода Петербурга была теперь привычка считать, что её провожание отцом до дома уже инфантильно. Это её взросление.

— Хорошо. Тогда я тебя не встречаю. Прасковья Игнатьевна тебя проводит до Соборной, дальше ты сама. До Соборной от Торговой пять минут, оттуда до нашего дома десять. Если устанешь — дай Прохору знак с пристани, он тебя на тележке довезёт.

— Договорились, папа.

Прасковья Игнатьевна:

— Барыня уже наверху ожидает. Прошу, Анна Павловна.

Это было — впервые в моём слышании. Прасковья Игнатьевна тоже первый раз называла Анну по имени-отчеству. Она и Варвара Алексеевна, видимо, говорили о ней между собой и сошлись на этой форме. Маркер: Анна для Прасковьи Игнатьевны — взрослая, не «дочка Стрешнева».

Анна зашла в калитку. Прасковья Игнатьевна закрыла за ней.

Я остался на улице секунду, посмотрел вслед. Анна шла по дорожке к крыльцу ровным шагом, не оборачиваясь. На крыльце — обернулась, помахала мне коротким петербургским жестом, как утром на пристани. Я кивнул в ответ.

Дальше я по Купеческой пошёл к Заречной.

Морозкин у себя на Заречной слободе живёт в большом каменном доме старого старообрядческого образца — три этажа, лестница широкая, окна на тенистую сторону. Он принял меня в зале на втором этаже, у стола под белой скатертью, с самоваром.

— Павел Андреевич. Заходите, садитесь. Я Вас сегодня ждал — Сычёв предупредил, что Вы зайдёте после Анны Павловны на полтора часа.

— Вы про Колесникова уже знаете?

— Знаю. Прохор у пристани — наш самый незаметный наблюдатель. Шесть марок заказного из Петербурга. «И. Г.» — это, по моим соображениям, скорее всего «источник Гордеева». Не имя. Если бы это был конкретный человек, в анонимном письме его бы по таким инициалам не подписали — слишком прозрачно.

— Сычёв склоняется к инициалам.

— Возможно. Подождём понедельника.

Морозкин налил мне чаю. Пар над стаканом. На блюдце — два кусочка тёмного сахара (он эту привычку — два, не один, не три — держит уже двадцать лет, с молодых купеческих сделок).

— Из Симбирска от Никиты сегодня записка с пристани — он остановился у моего родственника по льняной торговле. Завтра-послезавтра привезёт справку по Колесникову. Если выйдет так, как мы рассчитываем, у нас в понедельник-вторник будет всё.

— Что Никита везёт?

— Три вещи. Первое — реальная биография Колесникова. По чьей карточке он в Бережанск приехал, кто его знает, что он действительно делал в Симбирске зимой. Второе — был ли в Симбирске зимой господин с фамилией Раздольский, и сколько недель, и где жил, и с кем общался. Третье — Колесниковская типографская касса. У него она личная или арендованная, и если арендованная, то у кого. По третьему Никита будет работать через одного знакомого симбирского нотариуса, у которого свои связи с печатными лавками.

— Понятно.

Мы посидели несколько минут. Морозкин пил чай медленно, по-старообрядчески, маленькими глотками. Я тоже не торопился.