Я положил Аннино письмо в верхний ящик к остальным. Открыл второе.

Второе было — от Долгушина. Из Вятки.

Конверт толстый, с почтовыми марками, с надписью наискосок: «Заказное». Долгушин в этом году писал мне трижды — короткие весточки в апреле и мае, пустые по содержанию, но тёплые. Это четвёртое письмо было другого порядка.

Внутри — большой лист сопроводительный и второй лист, более короткий, на казённой бумаге с водяными знаками Министерства Внутренних Дел.

Сопроводительное было от Долгушина рукой, дрожащей, как в марте, но узнаваемой.

'Павел Андреевич. У меня в Вятке через младшего брата Петра Петровича Долгушина — открылась дверь. Пётр Петрович у меня в Минюсте на должности титулярного советника, в подведомственности Раздольского. Он мне в прошлом письме намекал, что у Раздольского сейчас рабочее обострение по Бережанску — какие-то слухи из самого Бережанска и письма по неофициальным каналам. Если у Вас в эту неделю или в следующую поступит формальный запрос или анонимная корреспонденция — пишите немедленно мне в Вятку. Через Петра Петровича возможен боковой канал в Минюст до того, как формальная бумага пойдёт по обычному ходу. Он сейчас в положении, при котором может перехватить или замедлить ход в течение двух-трёх дней — не больше. Это право, не обязательство. Вы можете им не воспользоваться. Я не буду оскорблён. Но для нашего общего дела этот канал у Вас есть. Пользуйтесь, если потребуется.

Прилагаю Петрушину служебную записку — он её для Вас написал, чтобы Вы знали техническую сторону. Не по форме, на простой казённой бумаге, без подписи, не для ссылки. Для собственного Вашего расчёта.

Я в Вятке устроился. Сердце беспокойное, но работы много, и это меня держит. Жена и дочь со мной с мая, домик у нас на берегу, тихий. Если в этом году я Вас не увижу — пишите. Я в Бережанск приеду, когда у Вас всё уляжется. М. П.'.

Я прочёл сопроводительное два раза. Долгушин мне предлагал то, о чём в марте намекал — открытый канал в Минюст через брата, на крайний случай. Сейчас он уже не намекал, а делал предложение, и не пустое — с приложением справки.

Я открыл вторую бумагу. Записка Петра Петровича Долгушина.

Бумага казённая, шапка Министерства Внутренних Дел стёрта (видимо, лист вырван из служебного блока и шапка обрезана). Текст рукой — мелкий, аккуратный, чиновничий, в стиле служебной записки.

'К сведению. По делу Бережанска у А. М. Раздольского в течение мая-июня текущего года поступали неофициальные обращения от лиц частного звания, имеющих знакомство с подследственным городом. Содержание обращений: описание административных нарушений, деловых конфликтов, частных привилегий. Раздольский в настоящее время держит дело в личной папке, без передачи в общий ход. Решение о передаче в общий ход принимает он сам, единолично, по своему усмотрению. Если поступит формальная бумага — она по статье 318 будет идти по тридцатидневной норме. Если в этот срок к нему поступит уведомление от лица, занимающего должность не ниже титулярного советника, с просьбой ознакомиться с другой стороной дела до начала формального хода, — он, скорее всего, такую просьбу удовлетворит. Это не общая практика; это его частная привычка по ведению дел.

П. П.'.

Я положил записку рядом с сопроводительным письмом.

Это было — тонкое предложение. Не просто канал, а правильный момент использования канала. Если я в течение тридцати дней с момента, когда Раздольский получит копию анонимки — то есть примерно с двадцать пятого июня по двадцать пятого июля, — пошлю через Долгушина-старшего в Вятку короткое письмо, оно через Петра Петровича дойдёт до Раздольского в виде неформальной просьбы ознакомиться с моей стороной. Раздольский по своей привычке такие просьбы удовлетворяет. И тогда формальный ход у него либо отложится, либо откорректируется.

Это была — именно та асимметрия, о которой я думал утром. У Гордеева анонимка идёт в Минюст к Раздольскому по обычному почтовому каналу. У меня через Долгушина и его брата — в тот же Минюст с другой стороны, неформально. Оба игрока имеют доступ к одному ведомству, но через разные двери.

Я не стал принимать решение сразу. Положил оба листа в верхний ящик, к Анниным письмам.

Открыл новую зелёную тетрадь. Дописал ниже воскресной записи и понедельничной:

Двадцать первого июня. Анна в Костроме, приедет завтра утром, на день раньше. От Долгушина из Вятки — открыт минюстовский канал через Петра Петровича. Боковой канал, частный, для неформального уведомления Раздольского о моей стороне. Окно — с 25.06 по 25.07, после получения Раздольским копии анонимки. Решение пока не принимаю. Канал открыт. Это резерв.

Подумал, дописал ниже:

У нас в третьем ходе — асимметрия в нашу сторону, которую Гордеев не знает. Имя его автора — Андрей Кузьмич Колесников из Симбирска, у вдовы Воробьёвой, установлено за два дня. У нас канал в Минюст через Долгушина. У нас две недели с лишним на подготовку. Это много.

И ниже:

Завтра утром — Анна.

Закрыл тетрадь.

К концу рабочего дня вторника я в кабинете один. На столе — открытая папка с понедельничной повесткой, Морозкинская карточка с печатью А. К. Колесникова, два долгушинских листа в верхнем ящике.

В окно — Прохор далеко на пристани. Я его сегодня уже видел утром, когда он зашёл с обычным измерением.

— Барин. В эту субботу третье июня прошёл уже. Я перечитал свой дневник. Никаких новых совпадений с прошлым годом не было — ни по уровню воды, ни по ветру, ни по льду в реке. Моё первое наблюдение пока остаётся уникальным.

— Прохор. Это, наверное, и хорошо. Если бы каждое совпадение повторялось, у нас не было бы интересных.

— Логично, барин. Я так и подумал. Записал в свою тетрадь — «третье июня в этом году не повторило прошлогодней точки совпадения уровня. Один год — случайность, два года — не доказано».

— Прохор. Ты у меня в этом году с такой методикой к концу осени получишь право на собственный научный журнал.

— Барин. Я не возражаю, если он у нас будет небольшой. Толстый я не потяну, у меня времени мало.

— Договорились.

Я в этот момент засмеялся в бороду. Прохор серьёзно надел шапку, ушёл.

Это и было — последнее тёплое мгновение перед средой, в которую приедет Анна.

В кабинете за окном начинало темнеть. Городской вечер тихий, мирный, июньский. На пристани — только Прохор и две лодки. На улице — редкие прохожие. В верхнем ящике стола — анонимка от семнадцатого июня в надписанном Сычёвским почерком конверте, последнее письмо Анны от двадцать первого, два долгушинских листа из Вятки и старая пустая банка от малинового варенья, помытая Аграфеной в воскресенье.

Я закрыл ящик. Открыл папку с повесткой среды. Текущая работа продолжалась.

В среду двадцать второго июня я вышел из дому в семь утра. На пристань пешком — это десять минут по Соборной, потом по Купеческой к спуску. Прохор пошёл со мной, с маленькой ручной тележкой для саквояжа и сундука. Аграфена осталась дома — она сразу к пристани не пошла. «Я хочу её встретить в дому, не на пристани. На пристани суета». Я согласен — Аграфене в её шестьдесят четыре идти к семи на пристань тяжело, и это не нужно: первое объятие будет через четверть часа после встречи, дома, не на людях.

Утро было тёплое, с ровным июньским светом, без облаков. Прохор у причального столба сразу за измерением — у него такая привычка, любую возможность использует на работу. Уровень падающий, спокойный — пятый день держится в той же отметке. Я ходил вдоль причала, ждал. Несколько мещан с пристани уже знали, что я встречаю Анну, и аккуратно держались поодаль — это деликатность нижнего города, которой за этот год стало в Бережанске больше.

Пароход пришёл в восемь с пятиминутным опозданием — обычное дело для летнего рейса. На палубе — обычные пассажиры: купцы, мещане, две семьи с детьми из Костромской губернии, несколько крестьян. Я искал глазами Анну.