В четверг первого апреля — последний домашний обед перед отъездом.

Аграфена в этот день сделала Софье Михайловне подарок. Достала из своего сундука старый материнский шёлковый платок — тонкий, красный с белым узором, хранящийся у неё с шестидесятого года. Положила на колени Софье Михайловне, погладила её руки своими.

— Софья Михайловна. Это моей матушки. Я его не носила — мне не подходил по молодости тогда, потом по вдовству поздно стало. А Вы мне за эти дни такой человек оказались тёплый — чтоб у Вас он был. Если у Вас потом Вера или Зина в свадьбе будут — отдайте. Это к ним, к девочкам, как к моим внучкам по душе.

Софья Михайловна — растрогалась. Обняла Аграфену молча, поцеловала её в седой висок. Слёз не показала, но я видел, что глаза у неё блеснули.

— Аграфена Тихоновна. Это слишком.

— Не слишком. Это правильно. Берите.

Софья Михайловна взяла. Сложила платок, убрала в свой саквояж в гостевой комнате.

Это был знак, который Мохначёвы поймут много позже, после возвращения в Тверь. Аграфена этим жестом приняла Софью Михайловну как женщину, с которой их семьи могут оказаться в дальнем родстве — независимо от того, что Анна и Кошкин решат в июне.

Это было её, Аграфены, ход. Без моего совета, без обсуждения. Она приняла своё решение и сделала свой жест.

В пятницу второго апреля утром Мохначёвы уезжали.

Прощание короткое, тёплое, без излишних эмоций. У крыльца — Мохначёв-отец пожал мне руку: «Павел Андреевич. Спасибо. Это была лучшая Пасха за пять лет». Софья Михайловна обнимала Аграфену молча. Вера и Зина — обе целовали Аграфену по очереди, потом меня, потом Николая. Зина под конец сказала: «Дядя Павел Андреевич. У меня к Вашему городу остался один вопрос — как у вас зимой не холодно при таком количестве лужи весной? Я в следующий раз приеду в декабре, чтобы посмотреть». Я улыбнулся: «Зиночка, в декабре приезжай. Зимой у нас красивее, чем весной. Я тебе покажу заводские сани и прокачу до завода». Зина — серьёзно: «Тогда я приеду в декабре. Папа — мы в декабре приедем?». Мохначёв: «Зина, не торопись с обещаниями за всю семью».

Кошкин стоял в стороне, у саней Морозкина — он попрощался отдельно, ещё накануне вечером. Морозкин был там же, провожал. У них с Кошкиным за неделю сложилось содержательное общение — Морозкин понял в Кошкине устойчивого, серьёзного, не суетливого мужика, и это для Морозкина был знак уважения.

Сани уехали на московский тракт, в сторону Кашина.

Дом затих.

В понедельник пятого апреля я был с утра в управе. Возвращение к рабочему ритму проходило без переходного периода — Сычёв за светлую неделю накопил папку текущих дел, и в понедельник мы с ним за час разобрали всё. В одиннадцать заходил Хомутов — поговорили о поставщиках кирпича для свода второй печи (поставщик найден в Свияжске, материалы пойдут к концу апреля). К двенадцати Цукерман прислал подписанную расписку — деньги уже неделю как у меня в обороте.

К двум часам я остался в кабинете один. Достал зелёную тетрадь.

26.03 — 5.04. Пасха. Мохначёвы пять дней. Кошкин — прямой разговор после разговения. Серьёзная привязанность к Анне, не предложение. Решения — за Анной, в июне. Я в этой истории — наблюдатель, не направляющий. Цукерман дал 800 ₽ на вторую печь под 5%. Хомутов начнёт строительство на следующей неделе. Анне ушёл пасхальный кулич через Ильинского — должна получить к Светлой среде. Варвара — увидел в соборе на Пасху, кивок издалека, чай продолжается отложенным.

Подумал. Дописал ниже:

Аграфена подарила Софье Михайловне материнский шёлковый платок. Это её собственный жест, без моего совета. Она приняла Мохначёвых как женщин в дальнее родство, независимо от того, что будет с Анной и Кошкиным. Я этим жестом удивлён по-доброму. Аграфена в этом году окончательно стала старшей в семье — не по возрасту, по решению.

Закрыл тетрадь.

На столе у меня в этот понедельник лежали три бумаги: записка Цукермана о поступлении 800 ₽ с подписанной распиской; список поставщиков для второй печи от Хомутова; и набросок ответного письма Анне (Вера передала её недельное петербургское письмо в субботу 27.03 утром, я на него ещё не отвечал).

За окном — апрельская распутица. Грачи на старом тополе у собора шумели с самого рассвета — у них там идёт строительство гнезда, я полчаса утром смотрел в окно, как два больших грача таскают веточки наверх, спорят с третьим, который пытается у них одну веточку отнять. Утренний свет в этот апрель был тёплый, не холодный, как февральский, и не резкий, как майский.

Я взял лист для письма Анне. Открыл чернильницу. Начал.

'Аннушка, добрый день. Получил твоё письмо в субботу через Веру. Прочёл два раза. Отвечаю не сразу — Светлая неделя только что закончилась, и за всю неё у меня не было часа сесть за стол к тебе. Сейчас — есть.

Здесь была хорошая Пасха…'

Тёплое утро шло своим темпом. Письмо я писал не торопясь, не спеша к концу.

В понедельник одиннадцатого апреля Сычёв вошёл в кабинет с отдельным листом — не утренней почтой, не свежими протоколами, а одной страницей, которую он, видимо, готовил всю неделю. Положил передо мной.

— Павел Андреевич. Паводочный лист на эту весну.

Я посмотрел.

Лист был оформлен тем же образом, что наша годовая сводка для Овсянникова в феврале: в графах, на одной странице, в логике одного взгляда. Только тематика — другая.

Слева — уровень воды в реке за последние пять лет, с указанием пика по апрелю каждого года. Год за годом: восемьдесят первый — два аршина четыре вершка над зимним; восьмидесятый — один аршин восемь вершков; семьдесят девятый — два аршина два вершка; семьдесят восьмой — один аршин пять вершков; семьдесят седьмой — два аршина три вершка. Средний пик — около двух аршин. По прошлогодней записи — самый высокий пик за пять лет.

Дальше — двенадцать ключевых точек у дамбы, перечислены по номерам, с подписанными ответственными мещанами по каждой. Первая точка — у Михайловского спуска, ответственный Кутасов; четвёртая — у излучины, ответственный Брянцев (тот, у которого лошади); седьмая — у старого дубового пня, ответственный купец Голиков (этот гласный думы, помните, который полчаса стоял у вестника управы в феврале — теперь его записали ответственным за свою точку дамбы по его же согласию); десятая — у заводской дороги, ответственный Никифор-приказчик (с завода); двенадцатая — у Заречной слободы, ответственный мещанин Кутасов-сын. Все ответственные — местные, у каждого по своей точке за пять лет уже опыт.

Запас мешков: восемьсот готовых на ладах нижнего города, тысяча двести заготовленных к набивке (мешковая ткань закуплена в марте у Сапожникова, сапожниковские мещане и нанятые поденщики набивают в течение паводочной недели по графику).

Запас песка: сорок пять кубов на территории Морозкина. Морозкин в марте уступил по сниженной цене — старообрядческая конгрегация согласилась на ту же цену, что для своих. Это, на минуту скажу, не сюрприз — Морозкин в этом году у меня по делу паводка работает, как будто это его собственная семья находится в зоне риска (его дом стоит на возвышенности, ему лично паводок ничем не грозит, но он работает, потому что он на стороне тех, кто работает).

Сторожевые посты: три смены в сутки начиная с понедельника, по одному человеку на двенадцати точках, плюс полицейский пост у моста — это уже Добросклонов организует.

Внизу листа — отдельная пометка: связь с заводом. Хомутов даст знать через конного посыльного, как только увидит подъём у заводской пристани (она на полтора аршина ниже бережанской, поэтому подъём там виден на шесть-восемь часов раньше). Сычёв с Хомутовым этот канал согласовал ещё в марте.

Я перечёл лист дважды.

Год назад, в апреле восемьдесят первого, такой работы не было.

В прошлом году я в это время поставил собранную на скорую руку команду из пятидесяти добровольцев и за сутки уложил тысячу пятьсот мешков. Был героический подвиг с двенадцатью часами без сна, с четырьмя самозаказанными подводами песка от Сапожникова, с тремя срочными ходатайствами в Казань. После того подвига город неделю опух от усталости, и Сычёв впервые произнёс мне свою формулу: «апрель — разворот».