Сейчас — никакого подвига не нужно.

Передо мной лежал лист, в котором двенадцать точек дамбы расписаны по ответственным с пятилетним опытом, восемьсот мешков лежат готовые, ещё тысяча двести готовы к набивке, сорок пять кубов песка стоят на морозкинской территории по согласованной цене, заводская пристань работает как ранний индикатор, Добросклонов организует посты. И всё это — собрано не за сутки, а за месяц предварительной подготовки, методично, по графам.

Я подумал короткое, ясное:

«Подвиг — это всегда признак того, что система не сработала. Если в этом году не будет подвига — значит, в прошлом году я ту систему уже строил, не зная, что строю».

— Фёдор Игнатьич. Это образцовая работа.

— Это, Павел Андреевич, не моя одна работа. Это ваша концепция, я её только в графы развёл.

— Не отказывайтесь от своей доли. Концепция концепцией, а двенадцать ответственных, пятилетние пики, и кубы песка по согласованной цене — это уже не концепция, это организация.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Хорошо. Принято.

Это у нас с ним ритуал такой: когда я ему даю прямую служебную благодарность, он формально признаёт. Не «спасибо», не «весьма польщён», а просто «принято».

Я вернул лист на стол, перевернул на чистую сторону, начал записывать распоряжения по сегодняшнему дню.

К одиннадцати утра в кабинет зашёл Прохор — за обычной порцией утренних поручений. Я спросил его:

— Прохор. Ты с сегодняшнего дня по паводочному делу — измеритель уровня воды. Каждое утро в семь и каждый вечер в шесть выходишь на пристань, отмечаешь по столбу с насечками уровень, докладываешь Сычёву и мне. Получишь за это полтину в неделю — отдельно от полтины за наблюдение по вестнику.

Прохор постоял минуту молча. Шапка под мышкой.

— Барин. Это, выходит, я в управе скоро больше получать буду, чем приказчик в средней лавке. Вы случайно не ошиблись расчётом?

— Не ошибся, Прохор. Ты по двум должностям — наблюдатель по вестнику и измеритель воды. Это две работы.

— А это не положено по штатному расписанию? Я Сычёва спросил вчера, он сказал — у нас расписание гибкое, потому что у головы голова работает.

Я улыбнулся в бороду.

— Сычёв правильно сказал. Расписание у нас гибкое. Под тебя графу заведём — «измеритель», в смету впишем по статье паводочных расходов.

— Хорошо, барин. Я согласен. Только как же я с шапкой буду на пристани в семь утра — там сейчас ещё ветер с реки, ухи мерзнут?

— Купи себе папаху из казённых паводочных, на полтину Сапожников отпустит без вопросов. Ты теперь у нас при должности.

— Папаху в апреле, барин? Это что ж я тогда за франт буду?

— Прохор. У службы свои правила. Папаха — это не франтовство, это казённая защита от речного ветра. Будешь в ней четыре раза в день — утром, в обед, вечером и в ночь по выходному дню. Привыкнешь.

Прохор вышел, переваривая своё повышение в чине.

В среду тринадцатого апреля я выехал на завод. Двойная цель: проверить ход строительства второй печи и осмотреть заводскую пристань как первую контрольную точку для паводка.

С Ерофеем выехал в восемь утра. На Заводской дороге — апрельская грязь, ехали медленно, к десяти были у проходной.

Хомутов встретил у фундамента второй печи. Кирпичный кожух будущей кольцевой печи на двенадцать камер был возведён на четверть высоты — около аршина из проектных четырёх. Леса вокруг — деревянные, чистые, на них работали двое: один пожилой, один помоложе.

— Александр Васильич. Как идёт?

— По графику, Павел Андреевич. К концу апреля кожух будет готов целиком, в мае — внутренняя кладка двенадцати камер, к июню — дымоход и обвязка железом. Первый пробный обжиг — июль.

— Тихонов?

— Тихонов на старой печи, у нас сейчас третья партия в обжиге, к субботе раскрытие. Он на новую печь только консультирует — Куликов будет старшим, если возьмём его.

— Контракт с Куликовым подписали?

— Пока договариваемся в письмах. На прошлой неделе он мне написал — согласен на девяносто рублей в месяц с коштом, готов выехать к первому июня. Я хочу к нему в Казань съездить пятого мая лично, проверить — пять лет не виделись.

— Поезжайте. Если он Вам подойдёт — возьмём с первого июня.

— Хорошо.

Подошли к лесам. Хомутов представил работавших:

— Иван Грыдин, плотник. На казанской верфи работал двенадцать лет, к нам пришёл в марте через знакомых Тихонова. И его помощник, Степан, мещанин с Заречной.

Грыдин — мужчина лет тридцати пяти, крепкий, с рыжеватой бородой, в потёртом овчинном полушубке поверх рабочей рубахи. Поздоровался коротко, продолжил работать. У него в руках — топор, рубил леса в чистый размер, без перерасхода.

— Откуда родом, Иван? — спросил я.

— Из Симбирской губернии, Алатырского уезда, барин. Деревня Костыли.

Я заметил про себя: Аграфенин брат-землемер был тоже из Симбирской губернии. Может быть, того же уезда — не успел спросить у Аграфены в декабре, она тогда впервые за пятнадцать лет про брата заговорила, и я не стал расспрашивать о деталях, чтобы не сбивать поток её воспоминаний.

Грыдин взмахнул топором — отщепил ровную полосу от бревна, как нужно. Работает чисто, по расчёту. Хомутов мне таких людей всегда находит — не суетливых, надёжных, без излишних слов.

С Хомутовым перешли к заводской пристани. Деревянный мостик-причал на сваях, в эту весну вода поднялась медленно — два вершка за последнюю неделю. По прошлогоднему опыту, в апреле восемьдесят первого подъём шёл резко, по четыре-пять вершков в день в пик с десятого по двенадцатое; в этом году тренд медленнее. Если так и пойдёт — паводок восемьдесят второго окажется слабее обычного.

— Александр Васильич. Ваш конный посыльный готов?

— Готов. Если за час подъём будет больше двух вершков — выезжает в Бережанск, докладывает Сычёву. Без меня. Мы с Тихоновым на печах, ждать нас не нужно.

— Договорились.

К двенадцати я выехал обратно. К двум был в управе.

В пятницу пятнадцатого апреля Прохор пришёл в кабинет к восьми утра — раньше обычного. На лице — деловая сосредоточенность.

— Барин. Уровень за ночь поднялся на четыре вершка.

Я встал из-за стола.

— Это первый резкий подъём.

— Я тоже так подумал, барин. Первый раз за неделю больше двух за ночь.

— Сычёва ко мне. Морозкина и Добросклонова — посыльных, чтобы оба были в управе через полчаса.

— Слушаюсь.

Прохор вышел.

Через двадцать минут Морозкин и Добросклонов сидели у меня в кабинете. Морозкин — в своей зимне-весенней куртке, в шапке-ушанке, ещё в передней снять не успел; Добросклонов — в полицейской форме, руки на коленях, прямой, как обычно.

Я объяснил коротко. Прошлогодний пик начинался с такого же резкого подъёма на четыре вершка за ночь. Дальше — двое суток подряд по четыре-пять, потом пик и спад. Сегодня — только начало.

Распоряжения: — Морозкин, ваша команда из пяти человек на дамбе по очереди. Точки четыре, семь, десять — приоритет, там в прошлом году была наибольшая нагрузка. Начинаем с проверки, продолжаем подсыпкой песка, если нужно. — Добросклонов, полицейские посты у моста и у точек один и двенадцать с восьми утра, по три смены. К вечеру удвоить, если уровень за день поднимется ещё. — Сычёв с обеда сидит в управе с готовой сводкой по точкам, посыльные от обоих к нему через каждые два часа. — Прохор каждые три часа на пристань — измерение уровня.

Морозкин кивнул:

— Понял, Павел Андреевич. К полудню доложу по точкам.

Добросклонов:

— Полицейские по сменам. К вечеру — удвоение, если будет нужно.

Они вышли.

К полудню Морозкин доложил: точки в порядке, песок подсыпан там, где почва после зимы просела (это были две точки — четвёртая и седьмая, обе ожидаемые). Полицейские у моста — на местах, без замечаний. К вечеру вода поднялась ещё на три вершка. Сычёв вечером, протирая пенсне:

— По графику восемьдесят первого года — это половина пика.