Дошёл до угла Невского, взял извозчика. К пяти был дома. Агафья накрывала стол. Дети на кухне ссорились из-за куска сыра. Пётр проиграл, Маша с торжествующим видом вышла в столовую первой.

— Папа!

— Машенька.

Он посадил её на колени. От дочери пахло мылом и школьным мелом. Агафья проходила мимо, поправила ему волосы на виске — короткий жест, не глядя. Пятница. Вечер. Дома.

Служебное представление по делу городского головы Бережанска Стрешнева П. А. в это время лежало в левой стопке папок в кабинете на Фонтанке. Номер ему присвоят во вторник.

Сычёв положил папку на стол.

— Декабрь, Павел Андреевич. Семь из семи.

Снял пенсне. Протёр углом сюртука. Надел обратно. Сел напротив — не с той стороны, где садился посетитель, а со своей: за десять месяцев работы с Сычёвым моя сторона и его сторона стола перестали различаться. Я это заметил только сейчас, в первый день нового года, когда после двух выходных приходишь в управу свежим глазом и видишь то, что обычно в рабочей пыли не видишь.

— Благодарю, Фёдор Игнатьич.

Развязал тесёмку. Подшивка в папке — толстая. Каждый пункт месячного плана закрыт отдельным листом, внизу — подписи: моя и Сычёва. Вот ноябрьский — закрыли, в хвосте бумаги чернильное пятно (я ставил подпись замёрзшими пальцами после объезда дамбы). Вот октябрьский — с мелким почерком в графе «примечания», куда Сычёв занёс дату думского голосования по фонарям («3 октября, 16 против 14»). Вот декабрьский — все семь пунктов закрыты, подписи свежие, даты последние — тридцать первое, тридцатое, двадцать седьмое.

Я смотрел на эту папку и думал ровно одну вещь: Сычёв дал мне декабрь целиком. В управе, в которой до марта прошлого года ничего не закрывалось в срок, потому что этого никто не требовал, — закрыт целый месяц. Семь пунктов, ни один не сдвинут, ни один не завис.

— Отчёт за весь год я к понедельнику соберу, — сказал Сычёв. — Форматом как в прежние кварталы, только годовой: приход-расход, недоимки, недоборы по налогам, ревизии по заведениям. Страниц будет четырнадцать-пятнадцать. Печатать где у Пивоварова?

— У Пивоварова.

— Тогда сдам в среду, к вечеру приедет из-под пресса.

Привычный ход. Пивоваров — не только нотариус, но и владелец маленького печатного станка, единственного в Бережанске, на котором печатаются бланки, свидетельства и, с лета, квартальные ведомости управы. Приложенная бумага печатная, не рукописная, — это мой приём из весны прошлого года, к новому году ставший городской нормой.

— На январь семь пунктов у меня в тетради, — добавил Сычёв, — но если у вас есть новое — включим.

— Новое будет. К среде запишу.

Сычёв кивнул. Встал, собрал папку — аккуратно, без суеты, так, как собирал её в управе десятки лет подряд, ещё когда меня в этом теле не было и даже имени моего он не слышал. Уходя, у двери обернулся.

— Павел Андреевич. С Новым годом вас, в рабочем порядке. Я уж в Сочельник поздравлял — неудобно повторять.

— В рабочем порядке — принимаю. И вам в рабочем, Фёдор Игнатьич.

Дверь закрылась. Тихо. За окном — утро третьего января, снег под подоконником слежался в плотный серый пласт, Соборная пустая, только у собора пятнышко: дьячок в чёрном полушубке метёт ступени.

Второй тур начался сегодня.

Во вторник, четвёртого января, Сычёв пришёл с другой папкой — тонкой, в ней один лист.

— Три имени, Павел Андреевич.

Он положил лист и встал. Так он клал передо мной то, что не нуждалось в комментарии: имена, суммы, даты. Сам списывал по ходу в свою тетрадь, сам передавал мне по окончании. Моё дело было — прочитать.

На листе столбцом, его чистым писарским почерком:

Бухвостов К. А., мещанин, гласный думы. Подпись поставлена 3 января (понедельник). Форма расчёта: вексель по предъявлении, сумма не обозначена. Посредник — Трофимов.

Шмелёв, купец 2-й гильдии, отчество не уточнено (по его утверждению — после подпишется полностью). Подпись поставлена 4 января (вторник), первая половина дня. Форма расчёта: отсрочка кредитного обязательства у Гордеева, срок — один год. Посредник — Трофимов.

Синицын О. Г., мещанин, лавочник. Подпись поставлена 4 января, вторая половина дня. Форма расчёта: обещание содействия в получении разрешения на расширение лавки по Пушкарской. Посредник — Трофимов лично.

Я перечитал. Подписался мысленно: трое, ровно по ведомственной инструкции, не больше и не меньше. Хорошая аккуратная работа. Кто её оформлял в Петербурге — я не знал по имени, знал только по должности: зять Гордеева, где-то в Департаменте общих дел МВД. Для меня эта фигура существовала через Долгушина, который упоминал её косвенно; через рассказы Сычёва, у которого в Казани есть знакомый писец; через само ощущение стиля. Стиль петербургский — сдержанный, формальный, без лишних слов. Ровно три строки, в каждой — подпись, форма расчёта, посредник. В административной культуре, которую я успел изучить по бумагам управы за десять месяцев, — это не провинциальная работа. Провинциальная работа оставляет на бумаге эмоцию, канцелярское пыхтение, следы правок. В этом листе ничего такого не было.

— Про Синицына расскажете, Фёдор Игнатьич?

Сычёв помолчал. Потом пенсне снял, и в этом жесте я различил: сейчас будет не короткая справка, а короткий, но содержательный портрет. У Сычёва на каждого мещанина Бережанска старше сорока лет — отдельный очерк в голове, накопленный за десятилетия службы.

— Осип Гаврилыч Синицын, сорок восемь, лавочник на углу Пушкарской и Рыбной. Торгует ситцем и лентами, товар завозит из Казани — не у оптовиков, а лично у двух еврейских торговцев, которых узнал ещё в семидесятом. Православный, прихожанин Преображенского собора, но не из активных — скорее на виду, чем в сердце. Жена, трое детей, старший — в гимназии, второй год шестого класса (не с отличием). Долгов немного, но и оборота немного. Человек средней ямы — не поднимается и не падает.

Сычёв надел пенсне обратно.

— Осенью восемьдесят первого он приходил в управу три раза, по одному и тому же делу. Первый раз, в сентябре, — просил ссуду в двести рублей на расширение торговли. Я ему ответил, что управа ссуд не выдаёт, это не наша функция; могу ему дать список сочувствующих ростовщиков, кроме Цукермана — у Цукермана он бы сам не взял. Он ушёл.

— Второй раз?

— Второй раз в октябре — принёс прошение о субсидии. Я это прошение прочёл один раз молча, потом второй раз вслух — сам себе, чтобы проверить, что не ошибся. Там было написано — цитирую близко к тексту, хотя подлинник подшит в ноябрьский наряд: «являюсь человеком обиженным судьбой и торговлею ситчиком, каковая у меня не идёт, поелику ленты в Бережанске дорогие, а ситчик, напротив, дешёвый, а я между тем православный и в собор хожу регулярно». На такое прошение невозможно дать ни согласия, ни отказа — можно только вернуть с указанием привести в надлежащий вид. Я вернул, указав переписать.

— А третий раз?

— Третий раз он пришёл в ноябре с тем же прошением, переписанным другой рукой. Чистым писарским почерком, по форме, с обращением и подписью. — Сычёв сделал паузу. — Переписано было хорошо. Тем же почерком, каким Трофимов ведёт гордеевскую переписку.

Я посмотрел на Сычёва внимательно.

— Вы это поняли тогда?

— Тогда — нет. Тогда просто отметил про себя, что почерк чужой. В ноябре мы ещё не знали, через какие каналы Гордеев начнёт подписанты добирать. Это я связал сегодня, когда увидел фамилию третью в списке.

— Хорошо, что связали.

— Павел Андреевич. — Сычёв взглянул на меня почти виновато. — Я об этом думаю со вчерашнего вечера. Если бы в ноябре я сообразил, что Трофимов уже работает через Синицына, — мы бы знали про это на полтора месяца раньше. Тогда и подписанта бы этого у них могло не быть.

— Фёдор Игнатьич. Мы с вами весной прошлого года знали половину того, что знаем сейчас. В ноябре я тоже не сообразил бы, даже если бы мне почерк показали. Не укоряйте себя задним числом.