Сычёв кивнул — коротко, сдержанно, так, как кивал всегда, когда соглашался, но оставлял себе право ещё об этом подумать наедине.

Остался лист на столе. Я ещё раз перечёл три строки. Провёл пальцем по имени в середине.

Шмелёв, отчество не уточнено, подпишется полностью после. Это я знал наперёд — этот человек в бумагах всегда чуть опаздывает. Он и подпись свою ставит с колебанием, и отчество напишет тогда, когда уже нельзя не написать.

Аккуратная работа. Не моя, но — узнаваемо рабочая.

В четверг, шестого января, на Богоявление, управа работала в обычном режиме. Служебный праздник, но не казённый: городские управы государственные праздники отмечают по собственному уставу, в этом году решили работать — освящение воды на Волге было назначено на второе января, в понедельник, под Рождество; шестого же оставалось только полдня в церковь и полдня в управу. Я пошёл в собор к утрене на полчаса (Серафим служил, молебен короткий, народу немного), к десяти вернулся.

В одиннадцать в передней зашоркали незнакомые сапоги. Наёмный курьер — немолодой мужик в длинном кожухе, с лицом, отдуваемым морозом в красные пятна. Передал Сычёву простой конверт, без опознавательной печати, без служебного штемпеля.

— От господина Долгушина. Просили передать лично господину голове.

Сычёв расписался в курьерском реестре, курьер ушёл. Конверт принёс ко мне, закрыл дверь.

Я вскрыл. Внутри — две сложенные вчетверо бумаги. Первая — копия служебного представления, присланная из Казани неофициально, в простом виде, без печатей. Вторая — сопроводительная записка, в две строки, рукою Долгушина:

Павел Андреевич. Срок ответа — 15 февраля. С уважением, М. П.

Я разложил представление на столе. Прочитал первый раз — быстро. Второй раз — медленно, с карандашом. Подчеркнул ключевые обороты.

Два пункта обвинения.

Первый — превышение полномочий городского головы при ревизии трактиров в октябре 1881 года. Основание — жалоба гласных (трое, имена указаны: Бухвостов, Шмелёв, Синицын). По этому пункту мне ответить легко: ревизия была плановой, проведена в порядке, предусмотренном Городовым положением, с участием полицейского пристава Добросклонова и двух свидетелей-гласных. Акт с подписями — в моём ящике в управе. Протокол думы о плановом характере ревизии — тоже в делах, за октябрьское заседание. Это пункт — бумажный, разворачивается за пять минут.

Второй — систематическое покровительство городского головы лицу, подверженному политическому надзору: В. А. Залесскому, учителю бережанской гимназии, бывшему народовольцу, ссыльному. Ключевое слово в формулировке — «систематическое». Это опаснее первого пункта. На такую формулировку ответить фактами нельзя — факты не оспариваются, потому что их не предъявлено; оспорить можно только саму формулировку, переведя её из политической плоскости в служебную. «Покровительство» — слово из политического обихода. «Исполнение обязанности работодателя в отношении гимназического учителя» — слово из административного.

Значит — бумаги.

Я взял чистый лист и начал составлять перечень того, что есть в наличии, и того, что нужно собрать в ближайшие три недели.

В шкатулке: — Акт о ревизии трактиров от 24 октября 1881 г. с подписями — моей, Добросклонова, гласных Ивашина и Белоусова.

Нужно получить: — Объяснительная В. А. Залесского — сам напишет, если придёт. Позвать завтра. — Свидетельство отца Серафима — о его участии в деле с октябрьской листовкой Николая, о том, что разбор происходил частным порядком, Залесский был привлечён как свидетель и участник примирения. — Заключение К. И. Вебера — о санитарном курсе в воскресной школе, преподаваемом Залесским без политического содержания. — Справка исправника Кашина — что Залесский В. А. в Бережанске с июля 1881 года не допустил ни одного нарушения режима надзора, ни одного инцидента. — Свидетельство В. Л. Краснова — о совместной работе в воскресной школе с июля, о характере преподавания Залесского, о частном разборе дела Николая.

Пять бумаг. Одна уже есть. Четыре нужно собрать. Срок — до пятого февраля, чтобы на пакет в Казань и оттуда в Петербург оставалась неделя.

Я отложил карандаш.

Самое интересное в этом моменте было не содержание представления и не перечень задач. Самое интересное было — как я это ждал. Сидел, читал, разбирал, записывал. Ни холодного пота, ни внутреннего сжатия. Ровный рабочий режим человека, который уже знает, что такой документ придёт, и заранее решил, что к моменту прихода он будет готов.

Год назад я бы этого не мог. Год назад я бы в таком кабинете в такой момент закурил (если бы курил — Стрешнев уже десять лет не курил, я не брал), или выпил бы воды залпом, или встал и прошёлся. Сейчас — ничего. Только карандаш, лист, перечень.

Это — результат. Не победа, не достижение. Рабочая форма. К которой оказалось, что я пришёл, сам того не отметив.

В пятницу, седьмого января, к обеду приехал Белкин.

Приехал в санях — своих, не наёмных, у него с осени своя лошадка в общем дворе Цукермана (квартирует у Цукермана в мезонине, рассчитывается половиной присутственных по юридической конторе, другая половина — деньгами). Сани новые, лёгкие, молочно-серая масть у лошади. Зашёл в управу, отряхнул у порога полы шубы, снял перчатки.

Перчатки положил на кафельный бок голландки — печь была тёплая, в управе топили с утра второго января без перерыва. Перчатки у Белкина всегда холодные до самого снятия; он их отогревает, пока я ввожу в курс дела.

Сел ближе к печи. Молчал, пока я передавал ему копию.

Очки снял — это у Белкина жест не для «мне надо подумать», а для «я сейчас буду читать серьёзно, не отвлекайте». Очки в железной оправе с тонкой проволочной дужкой; без них у Белкина лицо моложе, чем с ними. Держит очки за левую дужку, правой рукой пробегает строки по копии представления, чуть наклонив голову.

Две минуты молчания.

— Павел Андреевич.

— Слушаю.

— Первый пункт — слабый.

— Знаю.

— Акт есть, подписи есть, форма ревизии соблюдена. Шестьдесят второй Городового положения в этом пункте нам не грозит — мы по нему уже прошли в декабре, повторное обвинение по тому же пункту не пройдёт процессуальной проверки. А вот сто девятая — про порядок служебного расследования — как раз в нашу пользу: по ней ревизия плановая, с полицейским подтверждением, не требует ни согласования с губернским правлением, ни последующего отчёта. Отобьётся одним приложением акта и ссылкой на протокол думы.

— А второй пункт?

Белкин отложил копию. Положил очки на стол — дужкой вверх, как класть ложку на край чайного блюдца. Обратился не ко мне — к углу печи, куда смотрел, когда ему нужно было сосредоточенно формулировать.

— Второй — опаснее. Причина не в сложности, а в природе. В первом пункте обвинение — про факт. На факт отвечают фактом. Во втором пункте обвинение — про формулировку. «Систематическое покровительство лицу, подверженному политическому надзору». На формулировку фактом не отвечают — она не отменится, даже если вы принесёте сто актов. Её надо перевести в другую категорию. Из политической — в служебную.

— Значит — ответ должен быть по обоим, документом, а не словом.

— Так и должно быть, — он повернулся ко мне. — И тут у меня для вас один старый тезис, который я у вас уже однажды использовал в сентябре, но повторю, потому что он сейчас опять на месте. Пустая формула бьётся бумагой с тремя подписями. Не больше, не меньше.

Я улыбнулся в бороду. За десять месяцев с Белкиным я заметил: у него в арсенале немного готовых формулировок, но каждая работает в ровно нужной точке. В декабре, когда мы готовили ответ по статье шестьдесят два, он произнёс свою: «Переоформление — не уклонение, а приведение в соответствие». Сейчас — эту. Когда-нибудь я их соберу в отдельную записную книжку; может быть, даже покажу ему, чтоб он знал, что их цитируют.

— Кого собираем?

— Пять подписей. — Белкин надел очки обратно, потянулся к моему перечню (я не скрывал его, лист лежал справа), быстро пробежал глазами. — Залесский сам — это первая. Серафим — вторая; она для нас ключевая, потому что Серафим в этом деле не бюрократический свидетель, а духовное лицо, и политическое обвинение против него не действует. Вебер — третья; показывает, что Залесский ведёт в школе санитарный курс, а не политический. Кашин — четвёртая; полицейская сторона, которая в бережанском уезде Залесского с лета держит под надзором и нарушений не отметила. Краснов — пятая; учитель воскресной школы, который был свидетелем и участником разбора дела Николая.