В среду девятого февраля Морозкин зашёл в управу к обеду, без записи, как и в первый раз, но уже с другим выражением лица.

— Павел Андреевич. Слух выдохся. В пяти лавках сегодня его уже не повторяют. В двух — шутят над теми, кто его пересказывал три дня назад. У Кутякова в собрании во вторник — там был малый сход — про вас вообще не говорили, говорили про лошадей у Брянцева.

— Про лошадей — это нам тоже хорошо.

— Это вообще нам хорошо. У Гордеева вторая ракета на февраль готовится, я знаю. Но первая исчерпала запас — на вторую денег у него меньше, чем было.

— Хорошо. Спасибо, Савва Парфёнович.

— Не за что. Это у меня хобби.

В пятницу восьмого февраля ко мне зашёл Залесский — тоже без записи, что у него теперь после январского было привычным правом. Принёс короткую новость через свой казанский канал (тот самый знакомый-переписчик в губернском правлении, через которого Залесский в декабре узнал про представление):

— Павел Андреевич. Долгушин окончательно отстранён от всей текущей работы по Бережанскому уезду. Все бумаги — Бестужеву. И — теперь точно — Варфоломеев приедет в Казань в середине марта. Раньше говорили «март», теперь точная дата — в районе пятнадцатого марта.

— Благодарю. Это важно.

— Я пошёл.

Он ушёл. Я сел.

К вечеру среды я открыл зелёную тетрадь и сделал в ней первую запись за эту неделю — а до этого с понедельника в ней было пусто, потому что неделя шла не записями, а действием:

2–9 февраля. Местная ракета: слух про Расторгуева. Цепочка Трофимов — Шмелёв-хозяин — Шмелёв-приказчик. Закрыли актом ревизии за три дня (через Морозкина в пяти лавках, через Сычёва в трёх копиях по «Якорю», Гостиному ряду и собору, через Серафима в проповеди — одна строка). К пятнице слух выдохся. К среде — общегородской фон вернулся к нормальному. Гордеев перешёл к ставке на местную параллельно с петербургской — это значит, что обе линии у него ослабли. От Залесского из Казани: Долгушин окончательно отстранён, Варфоломеев — в середине марта.

Гордеев в декабре считал, что бьёт дважды; в январе — увидел, что один удар уже почти стих; в феврале — пробует третий, но третий — местный, из-за слабости первых двух. Это значит — у меня есть свободная неделя. Использую её правильно.

Я закрыл тетрадь. Достал из среднего ящика стола рабочую папку по второму удару — она лежала там с понедельника, восьмой слой подписан, шпагат уже замер на новом узле. Положил папку на её место, в угол ящика.

Достал чистый картонный складень — у меня их дюжина в нижнем ящике, заводской, по тридцать копеек за штуку, я их закупаю в Казани у Ильинского. Подписал на корешке карандашом, своей рукой:

Местные провокации. Февраль 1882 — далее.

Внутрь сложил один лист — короткую хронологию слуха про Расторгуева, цепочку Трофимова, дату выдоха слуха, заметку про вторую заготовленную ракету (по словам Морозкина — у Гордеева на февраль две, первая отработана, вторая в очереди).

Положил эту вторую папку рядом с первой, в тот же средний ящик. Закрыл ящик.

В кабинете было тихо. Сычёв в приёмной за стеной, кажется, разговаривал с Прохором про дрова на следующую неделю — Прохор настаивал, что у Митрофана на Нижней пристанской ещё есть остатки шулеповского сарая, надо успеть купить, пока другие не разобрали; Сычёв давал по этому поводу финансовое разрешение в пределах рубля с полтиной.

Февраль шёл. У меня в среднем ящике стола теперь лежали две папки вместо одной. Вторая будет толстеть быстрее первой — это я мог сказать заранее, не глядя в зелёную тетрадь и не консультируясь у Морозкина.

В Бережанске началась эпоха, в которой у города и у меня лично будут разные виды атак, и каждой надо будет вести отдельный учёт.

Это, как ни странно, было хорошее ощущение. Раздельный учёт значит, что хаос разнесён по полкам. Полки в кабинете — есть. Полки можно расширить.

Я вышел в приёмную, попросил у Сычёва чашку чая из его маленького самовара. Сычёв подал в фарфоровом приборе с синей каймой — впервые за эту неделю, потому что повод появился: первая ракета погашена, и неделя февраля закончилась с положительным итогом.

В пятницу десятого февраля Сычёв вошёл ко мне в кабинет с лицом, которое я у него за десять месяцев научился читать без слов. Не плохое — напряжённое. Когда у Сычёва что-то срочное и важное, он входит, не закрыв за собой дверь, и пенсне у него остаётся на носу — иначе говоря, ему сейчас нужны и руки свободные, и глаза в работе.

— Павел Андреевич. Трофим Петрович сейчас был у меня в приёмной. Сам пришёл, без вызова. Обращается с делом, которое касается вас лично.

— Что за дело.

— Подкуп. Вчера вечером к нему домой зашёл человек от Трофимова. Передал десять рублей и просил скопировать одну страницу из вашей рабочей тетради по делу о втором ударе. Просто переписать своей рукой одну страницу — какую он сам выберет. К сегодняшнему вечеру должен вернуть копию. Десять рублей, говорит, у него до сих пор с собой, не потратил.

Я отложил перо. На столе лежал черновик февральского ответа в Казань по бюджету — рутина, которую я с утра разбирал. Черновик отодвинул вбок.

— Кто к нему приходил.

— Не сам Трофимов. Через посредника — у Трофим Петровича сосед по огороду на Заречной слободе, мещанин Бутаков. У Бутакова с Трофимовым давние мелкие поручения — то записку отнести, то справку получить. Вчера Бутаков пришёл вечером, как Трофим Петрович с работы возвращался. Сказал прямо: «Трофим, я тебе принёс одну вещь, ты её посмотри и решишь. Если не хочешь — отдай назад завтра, не возьмём в обиду».

— И он взял.

— Взял. Потому что Бутаков — сосед, не возьмёшь — обидится, отношения испортятся, дети по огороду бегают вместе. Дома развернул конверт — десять рублей и записка. Утром пришёл сюда.

Я подумал секунду.

— Зовите.

Сычёв вышел. Через минуту в кабинет вошёл Трофим Петрович.

В управе я с ним сталкиваюсь ежедневно, но сегодня впервые за десять месяцев увидел его как-то отдельно, не в потоке рабочего дня. Узловатый, светловолосый, лет тридцати пяти, с лицом обыкновенного мещанина, который привык, что от него обыкновенно ничего не ждут — только переписать, разнести, подшить. Стоял у двери, не садился. Сычёв в этот раз не вышел — прислонился к косяку, остался свидетелем.

— Трофим Петрович. Садитесь.

— Постою, Павел Андреевич, с вашего разрешения.

— Хорошо. Зачем пришли.

Он достал из внутреннего кармана сюртука сложенный вчетверо конверт, положил на стол. В конверте — десять рублей серебром, четырьмя монетами по два с половиной, и записка на четверти листа.

— Деньги при мне. Не потратил. И записка вся, целиком.

— Прочтите.

Он развернул записку, прочёл вслух — голосом ровным, без интонации, как читают служебную бумагу:

«За одну страницу из рабочей тетради городского головы по второму удару. Любую страницу на ваш выбор. К пятнице к закрытию управы. Если согласен — снять копию своей рукой, оставить у Б. Деньги ваши».

— Подписи нет.

— Нет.

— Почерка вы знаете?

— Не знаю, Павел Андреевич. Чужой. Не Бутакова. Не Трофимова — Трофимовский почерк я в управе пять лет вижу. Кого-то третьего, нового. Возможно — писец Трофимова, кто-нибудь из приказчиков.

Я посмотрел на него ещё раз. Стоял Трофим Петрович спокойно, не нервно, не дёргался. Не на испуганном жесте сейчас стоял — на честном. Такая прямость у мещан этого склада бывает редкая, и обычно она не от расчёта, а от внутреннего устройства.

— Трофим Петрович. Почему вы пришли мне.

Он помолчал. Подбирал слова не спеша, как подбирает их человек, который не привык к выступлениям, но и не привык к тому, чтоб его слушали.

— Павел Андреевич. Я в управе третий год. У меня в этом году хорошо. Жалование вы мне в декабре подняли на полтора рубля. Я этого не просил — вы сами. Когда вы такое делаете, в людях сидит мысль, что вы это потом возьмёте назад каким-нибудь способом. У меня — другая мысль. Я подумал: если бы он хотел вернуть, он бы не поднимал. А раз поднимает — значит, ему так выгоднее, чтобы у меня было больше денег и я меньше брал на стороне. Это с его стороны расчёт, а с моей — благодарность. Поэтому я, когда десять рублей увидел, понял: тут проба. Если возьму — окажется, что Павел Андреевич уже знает, что я взял, и через неделю я лишусь места. Лишусь места — потеряю много больше, чем десять рублей.