Он помолчал, и добавил, чуть тише:

— А ещё, по правде сказать, я вечером жене передал. Она у меня из казанских мещанок, расчётливая семья. Она сказала просто: иди к голове, отдай. Жена у меня в этих делах — голова первая, я — вторая.

Я не выдержал — улыбнулся в бороду. Сычёв у косяка тоже чуть приподнял уголок рта, что у него знак крайнего удовлетворения.

— Трофим Петрович. Решение по этому делу — простое. Вы взяли с собой эти десять рублей не потому, что взяли подкуп, а потому, что отчитались. Это уже не подкуп — это служебный отчёт. Деньги остаются вам как премия.

— Павел Андреевич.

— Это не подарок. Это служебная премия по форме, по моему распоряжению, с записью в книге премий. Сычёв оформит сегодня. Текст записи: «Премия за добросовестное служебное поведение в условиях попытки внешнего влияния, в сумме десяти рублей серебром».

— Я не знаю, как это принять.

— Принять как принимают премию. Ровно. И ещё одно: с понедельника жалование вам подымаю ещё на полтину в неделю, открыто, в служебной книге, с тем же основанием. Это не за то, что вы сегодня сделали, — это за то, что вы за три года ни разу не дали повода усомниться в вас. Сегодня просто — повод оформить.

Он молчал. Потом — короткой, ровной, без украшений фразой:

— Спасибо, Павел Андреевич.

— Идите. Сычёв пройдёт с вами в книгу, оформит. Дома жене скажете, что у вас сегодня лучший вечер за весь февраль.

Сычёв, отойдя от косяка, открыл дверь. Уже в проёме обернулся к Трофим Петровичу:

— Трофим, спасибо. Идите домой. Жене скажите, что она у вас умница.

Дверь закрылась.

Я остался один. Достал зелёную тетрадь, открыл на свежей странице, сделал короткую запись:

10 февраля. Трофим Петрович. Подкуп через Бутакова. Не взял. Пришёл сам. Это — третье испытание этого месяца, но не моё, а его. Он его прошёл.

Подумал. Дописал ниже — мельче:

Бутакова — через Добросклонова, без шума. Зайцева — следующего по той же цепочке — Трофимов после этого, скорее всего, не посетит. Сужение каналов в нижнем городе.

Закрыл тетрадь. На столе остался чистый конверт с десятью рублями — Сычёв заберёт его сейчас, оформит. Десять рублей у Трофимова стоили восьми посредников за месяц. Добывать новых ему теперь будет дороже на все эти восемь.

Тринадцатого февраля, в понедельник, в малом зале думы — заседание. Среда повестки — рутина: бюджет на февраль-март (ремонт дамбы к паводку, фондирование воскресной школы, ремонт мостовой по Купеческой, утверждение санитарной комиссии Вебера). Все четыре статьи — рабочие, без острых углов. Голосование по таким статьям в Бережанске обычно проходит спокойно, по отработанному порядку: гласные приходят, молчат, поднимают руки. Я это видел в октябре, в декабре, в январе.

Перед самым заседанием я попросил Сычёва приготовить новинку: сводную таблицу финансового плана на февраль-март, на одной странице, в графах. Той же формы, что годовая, которую мы готовили для Овсянникова. На тридцать листов — ровный печатный текст, отпечатанный у Пивоварова в воскресенье вечером по моему срочному заказу (Пивоваров в этот раз не возражал, но взял по полной таксе — два рубля за тридцать листов). Сычёв разложил по столу в зале думы перед каждым местом — по одному листу.

Гласные входили — здоровались, садились. Брали лист. Не глядя — некоторые, по привычке. Кто-то поднял лист сразу.

Кутяков, сидевший в третьем ряду слева (его обычное место), поднял сводную и стал читать. Через две минуты поднял голову.

— Павел Андреевич. Это очень удобно.

Я кивнул, не прерывая открытия заседания.

— Я раньше эти бюджеты понимал на четверть, — продолжил Кутяков. — Здесь понимаю всё. У меня два вопроса, по статье «ремонт мостовой Купеческой» и по статье «санитарная комиссия Вебера».

— Слушаю, Анисим Васильич.

Вопросы Кутякова — рабочие, по делу. По мостовой — почему смета на двадцать процентов выше прошлогодней, ответ: из-за роста цен на щебень в Казани, заключение Хомутова прилагается. По санитарной комиссии — как отбираются её члены, ответ: трое назначаются думой по предложению головы, двое — по результатам общего собрания врачей и аптекарей города; список прилагается. Кутяков прочёл лист с предлагаемым составом, подумал, кивнул:

— Понятно. По этим двум статьям я голосую «за».

Заседание пошло своим ходом. Каждый гласный за заседание задал в среднем один уточняющий вопрос — больше, чем в любое из предыдущих заседаний этого года, и в три раза больше, чем зимой 1881-го. Большая часть вопросов — простые, по существу, без подвоха. Сычёв со своим маленьким самоваром стоял в углу зала, подавал чай тем, кто просил.

К пяти часам — голосование. По всем четырём статьям подняли руки в одном порядке.

Из тридцати гласных присутствуют двадцать семь (трое отсутствовали по уважительным — Анисимов на свадьбе, Покровский болен, Завьялов в Казани по торговым делам). Подсчёт по статье ремонта дамбы (сводное голосование по всему пакету):

— За — двадцать два. — Против — четверо: Бухвостов (как обычно), Шмелёв, Кочубеев, Рязанцев. — Воздержался — один: Шмелёв-хозяин голосует «против», а воздерживался Покровского помощник, который вместо Покровского, не разобравшись, поднял руку и тут же опустил.

Двадцать два — большая разница. Минимум для прохождения — шестнадцать. Запас — шесть голосов, что в думе считается твёрдым преимуществом.

Главное — Ивашин. Гавриил Александрович, сидевший в левом ряду, при поднятии рук в первый раз за всё время моего пребывания в управе голосовал открыто «за». Не воздержался, как делал обычно. Это означало: Ивашин в феврале сделал свой выбор.

После заседания, уже когда гласные расходились — кто к санкам у крыльца, кто к товарищу через дорогу, — Ивашин подошёл ко мне у передней. Высокий, прямой, в драповом пальто с барашковым воротником, лицо красное с мороза.

— Павел Андреевич. Догадываетесь, почему я сегодня «за».

— Догадываюсь, Гавриил Александрович. Ваша Ольга Кузьминична знает Овсянникова с того ужина первого дня. И я ей за это не свидетель.

Ивашин чуть улыбнулся одним углом рта.

— И за это. И за то, как Серафим в проповеди про «свидетельство твёрдое» сказал. И за то, как ваш Прохор по слухам ходит, докладывая вам, кто в каких лавках чему верит. И за то, как Цукерман сам себя в книге держит, без единой просрочки. Бережанск маленький, я слышу всё. С декабря я смотрел; в феврале — увидел.

Он помолчал.

— У вас управа стала прозрачной. Я этого в управе не видел сорок лет — с тех пор, как мой отец гласным был при дореформенной городской думе. Тогда было прозрачно потому, что воровать было нечего. Сейчас прозрачно потому, что нечего скрывать. Это — другое.

— Спасибо, Гавриил Александрович. Я ваш голос ценю.

Он коротко наклонил голову — тем самым военным наклоном, который у него остался от двадцати восьми лет в кавалерии — и ушёл.

Я постоял ещё с полминуты. Сычёв подошёл сзади, унёс с зала самовар. Когда я обернулся, в зале уже не было никого.

На следующий день, во вторник четырнадцатого, я распорядился: с шестнадцатого февраля у входа в управу вешать печатный вестник — лист, на котором каждую неделю Сычёв сводит: новые выпущенные постановления (за моей подписью), назначенные ревизии, штрафы, общегородские объявления. Печатается у Пивоварова в трёх экземплярах. Один — на столбовую доску у крыльца управы. Второй — в трактир «Якорь», на ту же стену, где висит копия акта о ревизии. Третий — в Гостиный ряд старосте Севастьянову.

Сычёв принял распоряжение без удивления. Почему-то у меня было ощущение, что эту мысль он уже сам себе обкатывал — может быть, не вслух, но в голове.

— Хорошо, Павел Андреевич. К пятнице первый вестник напишу, в субботу отдам Пивоварову, в понедельник у Пивоварова заберём готовое. В среду шестнадцатого вывесим.

— Дюжина копий в неделю.

— На дюжину Пивоваров возьмёт по пятнадцать копеек, всего рубль восемьдесят. В смету впишу как «информационные расходы», в прошлой смете такой статьи не было, в новой будет.