За обедом разговор шёл обычный — про дорогу, про Ольгу, про Веру Мохначёву. Вера осталась в Петербурге, через неделю поедет в Тверь, они с Анной спишутся в июле. Про лекции Сеченова — короткая Аннина любимая фраза:

— Он стал говорить медленнее. Это не возраст — это, мне кажется, такое внутреннее решение. Студенты записывают точнее.

Аграфена слушала не вмешиваясь — она в этих петербургских материях не разбирается, но слушает с интересом. У неё на лице — то ровное спокойствие старшей женщины, которая в этом году научилась не быть в центре каждого разговора, а быть фоном, в котором другие говорят свободнее.

Николай в середине обеда попытался рассказать Анне про новую вторую печь Хофмана на двенадцать камер — заводская тема, в которой он за май-июнь стал свободнее.

— Анна, у нас сейчас на заводе строится новая печь, на двенадцать камер. Это значительно больше первой — кольцевая, по проекту Хофмана, такие в Германии стоят на крупных заводах. Внутренняя кладка камер начнётся в конце июня, к июлю будет готова, обвязка железом…

Он остановился, подбирая слова. У него на заводе за май-июнь набралось много технических деталей, и он, видимо, хотел показать сестре, что знает их, но вышло, что он начал перечислять.

Анна мягко перебила:

— Коля, ты говоришь про печь, а я не про неё хочу — я про твою работу там. Что ты там делал?

Николай остановился. Подумал.

— Я там… считал кирпичи. И сортировал. И ходил с Хомутовым по площадке.

— Тебе понравилось?

— Понравилось. Только я не понял, нравится ли мне это как работа на всю жизнь, или только на эту весну. Папа говорит, не торопись с решением.

— Папа правильно говорит.

Анна сделала глоток чая. Помолчала.

— Я в моих девятнадцать тоже не до конца уверена в своём. Бестужевские курсы я выбрала, но что я с ними буду делать через пять лет, не знаю. Это, наверное, у нас с тобой общее свойство.

Я слушал и улыбался в бороду. Анна впервые за обедом сказала фразу, в которой она и Николай — равные взрослые с общим затруднением. Это не только её выросшая мера, это её признание брата как такого же взрослого, что для девятнадцатилетней редкость.

Николай чуть выпрямился. У него на лице — то выражение, которое бывает у младшего, когда старший впервые обращается с ним на равных. Серьёзное удовольствие, без лишней реакции.

Аграфена за столом посмотрела на меня. У неё в глазах — короткая отметка: «ты это видел». Я тоже посмотрел в ответ — да, видел.

После обеда Анна снова поднялась к себе. Сказала, что хочет разобрать сундук, посмотреть свои книги, отдохнуть. Аграфена осталась в гостиной с вязанием. Глафира убирала со стола.

Я в этот момент посмотрел на часы — половина третьего. До Варвары пятнадцать минут.

В три без четверти я вышел из дому. Идти до Торговой четырнадцати — десять минут пешком. На пороге у Варвары — Прасковья Игнатьевна.

— Барыня в малой гостиной, проходите. Кашин Сергей Николаевич уже здесь.

В малой гостиной, той же, что в апреле — Варвара, Кашин-исправник, и Краснов. На круглом столе — папка с документами по школе. Чай не накрыт — это рабочая встреча, не визит.

Варвара встала, протянула руку. В этом году к концу июня она стала здороваться более прямо, почти как мужчина в служебной встрече, что для бережанской купчихи небанально.

— Здравствуйте, Павел Андреевич. Сергей Николаевич с Александром Кирилловичем уже подняли документы. Я прошу Вас сесть, мы за час закроем основной список.

Я сел.

Инвентаризация шла по списку. Помещение готово на девяносто процентов. Две классные комнаты при соборе, побелены, парты установлены (тридцать мест при двух за партой), доска чёрная установлена, свет от двух больших окон достаточный. Учебные пособия — буквари, грифельные доски, мел, бумага, чернила, перья — заказаны через Сапожникова, прибудут к пятнадцатому августа.

Учитель — Варвара через свой казанский канал нашла. Бывший семинарист Симон Афанасьевич Лещев, тридцать два года, выпуск Казанской духовной семинарии семьдесят второго года, работал учителем приходской школы в Казани пять лет, потом в частной гимназии два года, готов переехать в Бережанск с первого сентября на оклад тридцать пять рублей в месяц с коштом. Я принял кандидатуру без обсуждения — Варваринский казанский канал у меня не вызывал сомнений после её апрельских формулировок. Краснов составит формальный договор с Лещевым к концу июля.

Список учеников — тридцать человек. Пятнадцать от фабрики Варвары — она составила список лично, по возрасту от семи до двенадцати, с краткой характеристикой каждого. Пятнадцать от воскресной школы Краснова — по его списку, дети мещан и купцов третьей гильдии. Все списки утверждены.

Кашин записал основные пункты в свою служебную книжку — он у меня в этом году ведёт отдельную запись по школе, чтобы ничего не упустить. Краснов: к понедельнику двадцать седьмому июня подаст в управу формальный пакет на одобрение думой во второй её повестке.

К четырём заседание окончилось. Кашин и Краснов начали собираться.

Варвара мне:

— Павел Андреевич. Ещё одно. У меня к Вам просьба не по школе, по другому. Если у Вас есть свободные пять минут — задержитесь, я Вас провожу до калитки.

Кашин и Краснов попрощались, ушли первыми. Варвара отвела меня к лестнице.

На лестничной площадке остановилась. Прасковья Игнатьевна была уже внизу, у передней — на средней дистанции, не подслушивающая.

— Я по городу слышала, что у Вас дочь сегодня вернулась из Петербурга.

— Анна. С утра. К восьми пристань встречала.

Варвара подумала секунды три. Потом сказала:

— Я не знаю, как это сейчас принято в Бережанске. В моей семье, когда я была девятнадцати, к нашему дому в первую неделю никто не приходил с визитами — было правило давать вернувшейся неделю на дом. Я хотела бы Вас попросить — если Анна Павловна захочет в эту неделю или в следующую зайти ко мне в гости — только потому, что захочет, не потому, что это так положено или потому, что я её бы хотела видеть, — я её приму. Если она не захочет — я тоже пойму. Передайте, пожалуйста, Анне это в той форме, в какой считаете нужным. Без давления.

Это было — исключительно тонкая Варваринская формула. Она не звала в гости. Она открывала дверь и оставляла решение Анне.

Я отметил себе короткое: она первый раз называет Анну «Анна Павловна», по имени-отчеству. Для Варвары Анна — взрослая, не «дочка Стрешнева».

— Спасибо, Варвара Алексеевна. Я Анне это передам — в той форме, как Вы сказали. Без давления.

— Хорошо. До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания.

У калитки Прасковья Игнатьевна провожала. Передала привет Аграфене, как в апреле.

Я пошёл к себе. По дороге думал: Варвара в этом году образец того, как взрослая женщина включает молодую женщину в свой круг без давления. Она не говорит «я хочу встретиться с Анной». Она говорит «если Анна захочет, я приму». Это её этический почерк — тот же, что в апреле с проектом школы. Соучредительство, не благотворительность; партнёрство, не помощь; открытая дверь, не зов.

К шести я был дома. Анна и Аграфена в гостиной — разговаривали, Анна сидела рядом с бабушкой, у Аграфены на коленях вязание (она вяжет в эти дни уже не свитер для Николая, тот закончен, а небольшую шаль для Анны, чтобы подарить к августу — только Анне про это пока не сказано, Аграфена держит как сюрприз). Глафира готовила ужин на кухне.

Я сел в кресло. Аграфена:

— Павел. Как у Варвары Алексеевны?

— Школа готова на девяносто процентов. Учитель найден — Лещев из Казани, с сентября. Учеников тридцать, по пятнадцать от Варвары и Краснова. Открытие первого сентября по графику.

Анна слушала спокойно, не перебивая. У неё на лице — нейтральный интерес: новая для неё тема, но не близкая. Она в Петербурге за полгода привыкла к тому, что в семье обсуждаются городские дела, и её участие в них — не как у дочери городского головы, а как у взрослой, которая слушает рабочие отчёты.