Я провёл час до обеда, делая краткую выжимку на одной странице. По принципу одной страницы, как для всего: что предлагается, какие учителя, какие предметы, какие расходы, кто возможные финансёры. Этим принципом я пользуюсь теперь ко всему — паводочный лист, бюджетная сводка, проект школы. Сычёв давно понял эту логику и в каждом служебном документе, который он мне передаёт на согласование, теперь сам готовит однострочную сводку сверху.

— Фёдор Игнатьич. Я сегодня к трём пополудни иду на Торговую к Варваре Алексеевне Рязанцевой. По проекту фабричной школы.

— Хорошо. Вернётесь — нужно будет обновить смету.

— Если она согласится поучаствовать, проект сдвинется к маю. Если откажет — отложим до осени.

Сычёв принял к сведению без особенного выражения. Он за полтора года знакомства со мной научился не реагировать на сложные служебные ходы — он их просто принимает к сведению и работает дальше. У него есть редкая чиновничья дисциплина: не задавать вопросы, на которые ответы нужны не ему, а только самому себе.

В два часа пришёл Прохор за поручениями. Шапка под мышкой, лицо весеннее, нос чуть розовый — он каждый день два раза на пристани измеряет уровень воды, который сейчас уже падает спокойно по два-три вершка в неделю.

— Прохор. Ты у Сапожникова в субботу был, когда я мешковую ткань заказывал. Ты на Соборной встречал Варвару Алексеевну Рязанцеву?

Прохор немного смутился, потом приобрёл серьёзный вид.

— Барин. Я их встречал, шла она с Прасковьей Игнатьевной. Я им поклонился, как мне Сычёв учил в декабре — голову вниз, плечи ровно, без нагибания. Прасковья Игнатьевна меня узнала сразу, спросила про здоровье Аграфены Тихоновны. Я ответил, что у нас всё хорошо. Барыня Варвара Алексеевна на меня смотрела внимательно. Потом спросила: «Прохор, ты у Стрешневых дворником с какого года?» Я сказал — с восьмидесятого, сменил у них старого Кузьму, царство ему небесное.

— И?

— Она кивнула и пошла дальше. Барин, по-моему, я прошёл проверку. Я в этом не уверен, но мне так показалось.

Я не выдержал — улыбнулся в бороду.

— Прохор. Ты у меня единственный человек, который может сказать «я прошёл проверку» про разговор с барыней, который длился двадцать секунд. И при этом — может быть, ты прав.

— А, барин, какая у нас тут проверка? Я ж и не знаю даже. Барыня Варвара Алексеевна — она у нас хорошо известная, по делу мужнего наследства, ну и по Стрешневскому суду в декабре. Я у неё на крыльце суда стоял в декабре, когда вас Михаил Петрович из Казани отвозил к санам. Тогда я её только издалека видел. Сегодня — близко. Прасковья Игнатьевна меня спрашивала — спокойно, по-доброму, как тётушка спрашивает у племянника.

— Прасковья Игнатьевна — старая Кузьмина знакомая, кстати.

— Да, барин, я понял. Они в одно время в Бережанске жили, у Кузьмы дочь у Прасковьи Игнатьевны в няньках состояла когда-то, это давняя история. Я Кузьму застал перед его смертью только два месяца, он мне всё это и рассказал в первую неделю.

— Ну, значит, ты у Прасковьи Игнатьевны в книжке записан как наследник Кузьмы.

— Барин, я бы не возражал. У этой книжки полезная сторона.

Прохор принял от меня мелкие поручения и ушёл. Я остался один.

В половине третьего я взял свою однолистную выжимку, надел весеннее пальто (в третий за зиму день — оттепельное, без шубы, без тяжёлой шинели, пальто из светло-серого сукна, которое Глафира на прошлой неделе достала из шкафа и вычистила), вышел из управы. Торговая в десяти минутах от Соборной, дошёл пешком.

Дом Варвары Алексеевны на Торговой, четырнадцать — каменный, двухэтажный, аккуратный, с резными ставнями и невысоким чугунным забором. Сад в апреле был ещё голый, без листьев, но деревья — старые, ухоженные, видно, что за ними кто-то годами следит. Сирень у крыльца в эту весну уже набирала бутоны.

Прасковья Игнатьевна открыла калитку.

— Заходите, Павел Андреевич. Барыня в малой гостиной на втором этаже.

В передней было просто: маленькая скамья, вешалка для шуб, ковровая дорожка тёмная, без лишних украшений. На стене — две литографии в рамах (одна из Тверской губернии, видимо, привезена из Твери, где Варвара родилась; вторая — церковная, из тех, что покупают на ярмарках). Зеркало в углу — большое, с резьбой по краю, чёрного дерева.

Прасковья Игнатьевна повела наверх по лестнице. На втором этаже — короткий коридор с тремя дверями, она открыла среднюю.

Малая гостиная.

Небольшая комната, светлая, с двумя окнами на сад. Стены оклеены простыми обоями — бежевые с тонкой полоской. Мебель тёмная, ровная, без вычурностей. У одного из окон — рабочий стол: на нём закрытая тетрадь (видимо, для фабричных расчётов), перо в подставке, чернильница, простая лампа с зелёным абажуром. У второго окна — два кресла у круглого стола под скатертью, чайный прибор уже накрыт, на троих — третья чашка для Прасковьи Игнатьевны: компаньонка остаётся в комнате как обстоятельство приличия для XIX века.

Варвара была в простом тёмно-сером платье, с серебряным узким крестом на тонкой цепочке на шее. Стояла у двери, встретила.

— Здравствуйте, Павел Андреевич. Прасковья Игнатьевна, чаю можно подавать.

Я сел в кресло у круглого стола. Прасковья Игнатьевна разлила чай, поставила на стол варенье — вишнёвое, домашнее, в белой фарфоровой розетке, — сухари с маком, дольки лимона на блюдце. Сама села с третьей чашкой через одно кресло от Варвары и отодвинулась от стола внутренним движением, обозначив, что её здесь нет в качестве участницы разговора, а только в качестве правила приличия.

— Варвара Алексеевна. Это краткая сводка по проекту фабричной школы.

Я положил на стол свою однолистную выжимку.

— Я Вам прочитать дам, чтобы Вы потом могли спрашивать по существу.

Варвара взяла лист. Стала читать.

Она читала медленно, два раза. Я заметил, что она читает не как человек, который ловит общую идею, а как бухгалтер: пробегает глазами по строкам, потом возвращается к графам с цифрами, вычисляет в голове, сходится ли. По её движению глаз было видно — она в каждой графе мысленно подставляла поправочные значения, проверяя, что я учёл и что упустил.

Через две минуты она положила лист на стол.

Три секунды молчания.

— Павел Андреевич. У Вас в смете двадцать рублей в месяц на учителя. Это мало.

— Сколько надо?

— Тридцать пять. За двадцать к Вам придёт человек, который преподавать в гимназии не годится по аттестату. Такой человек в школе для детей рабочих — это будет хуже, чем не было школы. Дети у меня на фабрике уже знают, как стоит ленивый мастер у станка. Если у школы будет ленивый учитель — они её перестанут принимать всерьёз через две недели, и Вам всё придётся переделывать.

— А за тридцать пять?

— За тридцать пять Вам пришлют бывшего семинариста или гимназиста с первой степени, который в провинции готов работать. Их в Казани и в Симбирске сейчас довольно — после прошлогоднего выпуска, плохой год был для столичных мест. Я Вам через свой казанский канал поищу, если Вы согласитесь на тридцать пять.

— Согласен.

— Дальше. Расходы на помещение у Вас не указаны вообще.

— Я предполагал, что это в общем здании школы — у нас приходской школы при соборе уже есть две классные комнаты, одну Краснов готов отдать.

— Краснов отдаёт по доброте. Это надо в смету записать. Не в нулях, а как «арендная плата ноль рублей по соглашению с настоятелем» — иначе через год при новом настоятеле может оказаться, что соглашение не действует. Бумагу подпишите сейчас.

— Согласен. Это формальная мелочь, но Вы правы. Без неё вылезет.

— Третье. Учебные пособия. Двенадцать рублей в год — мало для тридцати учеников. Считайте по карандашам, бумаге, букварям — двадцать пять. Я Вам половину дам, двенадцать с полтиной, на условии, что Вы половину учеников возьмёте с моей фабрики.

Я внутренне отметил: это первое деловое предложение Варвары в этом разговоре. И оно — типично варваринское: она не просто советует, а предлагает партнёрство на условиях, выгодных для её фабрики, но и для проекта.