— Сколько у Вас детей рабочих в фабричных бараках?

— Сорок пять, от пяти до двенадцати лет. Я могу для школы выделить пятнадцать — самых старших, самых годных к учёбе. Возьмёте?

— Возьму. Это хорошо для проекта.

— Тогда у нас почти получается смета. Учитель тридцать пять в месяц — я плачу половину, восемнадцать с полтиной. Помещение ноль с подписью настоятеля. Учебные пособия двадцать пять в год, я плачу половину. Дрова и керосин — это городская казна.

— Я подсчитаю. Похоже, итого Вы платите рублей двести в год.

— Двести семьдесят, если точно. Я готова на это, Павел Андреевич. На проект городской казённой школы я бы не пошла — это была бы чужая работа. А на проект, где половина моих учеников и где я плачу половину расходов, я иду как соучредитель. Это разные вещи.

— Разные, Варвара Алексеевна. Вы предложили лучше, чем я просил.

Варвара чуть улыбнулась. Той самой редкой улыбкой, которую я помнил по декабрю — немного, настоящая, не вызывающая никаких подозрений в кокетстве, потому что у неё кокетство в принципе отсутствует как способность.

— Я в Бережанске последние два года занимаюсь не благотворительностью, Павел Андреевич. Я занимаюсь трудовыми отношениями с моими рабочими. Школа — это часть трудовых отношений. Не благотворительность.

— Я понимаю.

Дальше беседа шла ещё минут десять — мы уточняли детали. Кто составит формальную бумагу для думы (Белкин, я предложил, она согласилась независимо: «он у нас обоих хорошо работает»), кто получит подпись от Краснова и в каком виде (Сычёв оформит за неделю), какой срок открытия (первое сентября восемьдесят второго, к осенней четверти).

К концу разговора Прасковья Игнатьевна налила мне вторую чашку чая.

В этот момент я заметил, что Варвара переменила позу. Сидела ровно, почти служебно, в первый час разговора. Сейчас — чуть откинулась в кресле, плечи мягче, рука с чашкой не такая напряжённая. Это, как я себе мысленно отметил, был её способ показать, что деловая часть разговора окончена. Если я хотел уйти — мог уйти на этом месте. Если бы я хотел остаться ещё на короткий человеческий разговор — она была не против.

Я остался.

Ещё пятнадцать минут говорили о малых вещах. О погоде. О апрельских грачах — Варвара тоже отметила, что в этом году они шумят больше прежнего, у неё в саду на старом тополе три гнезда. О новостях города — она спросила, был ли отец Серафим в этот год в Преображенском без подготовленной проповеди, кажется, на Пасху она такого не помнит.

Я упомянул паводочную проповедь Серафима, со словами про работу в тишине.

Варвара слушала внимательно. Потом — негромко:

— Это редкая формула, Павел Андреевич. Я бы её к производству на фабрике применила. У меня тоже есть моменты, когда работа в тишине — выше работы в шуме.

— Это деловой принцип, мне кажется, у нас с Вами в этом сходится.

— Сходится.

Она сделала ещё короткую паузу. Потом:

— Вы у Серафима на исповеди бываете?

— Нет, Варвара Алексеевна. Я после декабрьского разговора у него в ризнице — где он мне сказал «я принимаю» — больше у него в исповедь не входил. У меня сейчас другая форма с ним работы. По-партнёрски, без исповеди.

— Я понимаю. У меня тоже была у него одна исповедь, в декабре, после суда. С тех пор я у него больше не была — не потому что не нужно, а потому что то, что нужно было сказать, я тогда сказала.

— Это, наверное, у нас с Вами в этом ещё одна сходящаяся точка.

Варвара смотрела на меня недолго. Кивнула. Ничего больше не сказала.

В четыре часа я встал.

— Варвара Алексеевна. Спасибо. Я завтра поручу Белкину составить бумагу, в среду она будет у Вас на подписи через посыльного.

— Хорошо. Я подпишу к среде вечера.

Она проводила меня до двери малой гостиной — не до передней, до двери комнаты, дальше Прасковья Игнатьевна.

— Павел Андреевич. Спасибо, что зашли. Я ждала меньше делового и больше неудобного. Деловое — лучше.

— Я тоже, Варвара Алексеевна.

— До следующего разговора, когда нужно будет.

— До свидания.

Прасковья Игнатьевна проводила меня до калитки. На пороге — короткое: «Передавайте привет Аграфене Тихоновне».

— Передам обязательно.

Калитка закрылась за мной. Я пошёл к управе.

Вернулся в управу к четырём с половиной.

Сычёв был в приёмной, проверял с Прохором счёт от Сапожникова за апрельскую покупку.

— Фёдор Игнатьич. Варвара Алексеевна согласна на участие в школе. Её условия лучше, чем мои предположения. Она берёт половину учеников со своей фабрики, половину расходов на учителя, половину расходов на учебные пособия. Открытие первого сентября к осенней четверти. Юриста — Белкин. Подпись Краснова на бумаге об аренде классной комнаты — она настояла, чтобы было оформлено по форме.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук.

— Это намного больше, чем я ожидал, Павел Андреевич. Я завтра подготовлю бумагу для думы. С Белкиным договорюсь о черновике на среду.

— Спасибо. Варваре Алексеевне в среду через посыльного.

Сычёв надел пенсне и отметил себе в книжке.

Я пошёл в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

23–25 апреля. Варвара. Случайная встреча на Соборной в субботу — пошла на разговор, не на разъезд кивками. Понедельник, у неё дома. Принёс проект фабричной школы. Она читает как бухгалтер, видит бреши: учитель занижен, помещение без бумаги, пособия мало. Предлагает участие — половина учеников её, половина расходов. Это уже не «помощь», это совместный проект. К сентябрю откроем.

Подумал, дописал ниже:

Декабрьский «чай после войны» — он за зиму стал ненужен. Война идёт ещё, но мы с ней теперь не на чай встречаемся, а на работу. Это — лучше. Я не уверен, что оба мы этого хотели именно так, но мы оба это получили — и это устраивает.

И ещё ниже, отдельной строкой:

Прасковья Игнатьевна. Варварина старая няня. Имя надо запомнить, она у всех там за порогом. Помнит Кузьму нашего дворника, царство ему небесное.

Закрыл тетрадь.

К шести я вернулся домой. Аграфена в гостиной — продолжала свой свитер для Николая, прошла за неделю одна треть. У неё с весной правое запястье работало лучше, чем зимой, и темп вязания у неё стал быстрее.

Я сел в кресло напротив, попросил чаю. Глафира принесла.

— Павел. Ты сегодня был у Варвары Рязанцевой?

Аграфена сказала это не глядя — продолжала вязать, по петле в секунду, ровно.

— Был.

— Я знала. У меня сегодня в обед Морозкина-сестра в гости заходила. Она рассказала, что её знакомая видела тебя на Торговой, у дома Варвары Алексеевны.

— Аграфена Тихоновна. Это была деловая встреча по проекту фабричной школы. Варвара Алексеевна согласилась стать соучредителем — половина учеников, половина расходов. К сентябрю откроем.

— Я понимаю, Павел. Я только спросила, чтобы ты знал, что я знаю. Городской слух работает быстро. Тебе бы мне самому раньше надо было сказать — я бы Морозкиной-сестре сама нашлась с ответом.

— В следующий раз скажу заранее.

Аграфена кивнула, не глядя. Без улыбки, без нажима. Это её зрелое поведение в этом году — она держит фон, не вмешивается в мои решения, но просит фактов. Она в декабре про меня сказала, что у нас «в доме спокойный год». Спокойствие у неё — это не отсутствие новостей. Это право знать новости заранее, чтобы держаться ровно при их обсуждении.

Я выпил чай.

В гостиной было тихо. Только Аграфена с её мерным «пет-льё-пет-льё-пет-льё», звуком спиц по нити.

Снаружи — ровный апрельский вечер, ещё не темно, в окне за садом видно крыши соседнего дома. Грачи ещё кричат. У Аграфены в окне на подоконнике лежит её отдельная маленькая тетрадка, в которую она в этот год начала записывать что-то для себя — она мне не показывает, я не спрашиваю.

— Аграфена Тихоновна. Что вязать-то?

— Свитер для Николая. Ты на меня не смотри, а ешь варенье. Глафира поставила там у тебя на тумбе в кабинете. Малиновое. То, что тебе Михаил Петрович в Казани подарил, это второе блюдце из третьей и последней четверти банки. Она к маю кончится.