— Тяжёлая, отец Серафим. До конца недели — ожидание формальной бумаги по делу Гордеева. К пятнице или к субботе будет ясность.

Серафим кивнул, не торопясь. Снял с края стола свою тетрадь с заметками к проповедям, отодвинул в сторону, освобождая мне место в его внимании.

— Я завтра у себя в ризнице — с утра до полудня. Если будет нужно — заходите. Я Вам не помогу с бумагой, но с ровным разговором — могу.

— Спасибо. Возможно, зайду.

— Только не ради формы. У Вас впереди работа, ровная и подготовленная — Вы её сами проведёте. У меня здесь — другое: если в неделе Вам понадобится короткая остановка, я в этой ризнице. Не для совета. Для покоя.

— Я понял. Спасибо, отец Серафим.

Мы стояли друг напротив друга в небольшой комнате за алтарём с двумя окнами на восток. На столе — раскрытая Библия, серебряный карандаш, чай в подстаканнике остыл. Серафим в эту неделю уже отслужил литургию, для него это был выходной, и он сидел у себя как пожилой служилый человек у себя в кабинете — в простой рясе, без облачений, с ровным лицом. Я ушёл. Прошёл через собор к северному выходу, к Аграфене и Анне, которые ждали меня на крыльце.

Дома обед. Не такой, как в прошлое воскресенье — тогда были три радости. Сегодня обычный, ровный. Курица с гречкой, свежий салат с огурцами и зеленью (огурцы первые в этом году, Глафира к среде ждала). На сладкое — пирог с черникой. Все за столом.

В середине обеда Аграфена обратилась ко мне ровным голосом:

— Павел. Я тебе на этот раз с самого начала скажу: я знаю, что у тебя на неделе серьёзное напряжение. По твоему лицу за чаем в субботу вечером видела. Не рассказывай мне подробно, если не хочешь. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я знаю.

Это была её формула, выработанная за весну и закреплённая в апреле после моего визита к Варваре. Знаю, не вмешиваюсь, готова выслушать, если захочешь говорить. Я её ценил.

— Аграфена Тихоновна. Спасибо. У меня к тридцатому июня ожидается формальная бумага по делу. До тридцатого — три рабочих дня. Я готовлюсь по разным линиям. Если что-то изменится — я Вам скажу заранее. Сейчас — просто рабочее напряжение, не угроза.

— Принято.

Анна за столом слушала без вопросов — она в своей петербургской мере не задавала уточнений по чужим делам. Николай тоже не спросил. У них за обедом шёл свой ровный разговор: Анна рассказывала Аграфене про подругу Веру Мохначёву, которая на следующей неделе уезжает к родне в Тверь. Николай слушал.

После обеда — тихая пауза. Я в кабинете до пяти. Зелёная тетрадь, текущая повестка, выписки из папки «Кирпичный завод 1882». Перечитал все документы по товариществу Морозкина — последний раз перед понедельником. Ничего нового, всё в порядке: нотариальное оформление выхода из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы собраний, акт первой партии Хомутова, договор аренды земельного участка. Бумаги ровные, ответы на любые вопросы готовы.

К пяти я вышел в сад. Аграфена в гостиной с вязанием. Анна на скамейке в саду читала Кургановскую книгу про Закавказье. Николай у себя с математической задачей. Глафира на кухне с холодной закуской на ужин.

Я сел на скамейку в дальнем углу сада, под старой сиренью. Воскресный вечер тёплый. Грачей нет — улетели. Голос Анны через сад:

— Папа. Хочешь, я тебе вслух почитаю? Курганов очень хорошо описывает грузинскую гостеприимность. Тебе на твою рабочую неделю было бы полезно.

Это было её собственное решение — не из жалости к отцу, а из тёплой инициативы взрослой дочери. Я принял.

— Хочу. Иди.

Анна перешла ко мне на скамейку. Открыла книгу, нашла место. Прочла два абзаца ровным голосом — уже не девичьим, как в декабре, а тем, который выработался у неё за полгода Бестужевских курсов. Курганов писал:

«Хозяин не задаёт гостю вопроса о цели приезда, пока тот не отдохнёт. Гость может неделю прожить в доме, и хозяин ни разу не спросит, зачем он приехал. Это не равнодушие — это уважение к свободе гостя. Гость говорит, когда сам хочет».

Анна закрыла книгу.

— Это, мне кажется, на твою неделю годится. У тебя в управе — много гостей с разными вопросами. Может быть, надо им давать время.

Я посмотрел на Анну. Она сидела рядом, спокойная, в простом домашнем платье, с книгой на коленях. Это была первая её педагогическая нота для меня — не в смысле обучения, а в смысле обмена опытом между равными. У дочери в её девятнадцать к отцу в его сорок с лишним.

— Аннушка. Я это записал у себя. Спасибо.

Мы посидели на скамейке ещё минут десять. Аграфена в гостиной видела через окно — улыбалась.

В понедельник двадцать седьмого июня я пришёл в управу к восьми утра. Сычёв уже на месте — пришёл ещё раньше, как всегда. У него на столе — отдельная папка, новая, синяя, с надписью его собственной рукой: «Расследование „И. Г.“ 26.06.1882». Видимо, в воскресенье он работал.

Сычёв ко мне с этой папкой к девяти.

— Павел Андреевич. Я Вам по «И. Г.» за выходные подготовил две версии. Если можно — расскажу обе, потом доложу к одной.

— Слушаю.

Он сел в кресло напротив, снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Версия первая. Я в субботу написал короткое письмо моему старому другу — Александру Никаноровичу Голицыну, бывшему служащему Минюста, который вышел в отставку в восьмидесятом году и сейчас живёт в Подмосковье у дочери. Я его знаю с шестидесятых, мы с ним вместе работали в губернском правлении в шестьдесят шестом, два года. Голицын в Минюсте проработал пятнадцать лет, у него там обширное знакомство, в том числе у канцелярии Раздольского. Я ему попросил коротко: есть ли в окружении Раздольского чиновник с инициалами «И. Г.» — младший делопроизводитель, помощник, или младший советник. Это первая версия — она уйдёт сегодня утром, ответ через десять-двенадцать дней по почте, не раньше.

— Это слишком долго.

— Согласен. Поэтому версия вторая — она у меня уже есть. Я в воскресенье целый день перечитывал газеты «Правительственный вестник» и «Казанский телеграф» за весну. Искал упоминания людей с инициалами «И. Г.» в контексте Минюста. Нашёл одну: в «Правительственном вестнике» от двадцать третьего апреля — «Иван Григорьевич Глебов, младший делопроизводитель Минюста, причислен к департаменту общих дел». Это, Павел Андреевич, тот же департамент, в котором служит Раздольский. То есть Глебов с двадцать третьего апреля — в подведомственности Раздольского как младший делопроизводитель. Если «И. Г.» — это инициалы Ивана Григорьевича Глебова, то у Гордеева в Петербурге есть конкретный человек.

Я слушал молча.

— А что мы про Глебова знаем?

— Мало. Имя я нашёл в одной строчке «Вестника», больше ничего. Но я через Голицына узнаю в течение двух недель — биография, родство, прежнее место службы, возможные связи с Симбирском или Казанью. Если связь с Симбирском есть — это объясняет, почему именно Колесников к нему вышел: они могли пересечься через одного знакомого. Если нет — связь идёт через Гордеева, не через Колесникова, и тогда у нас «И. Г.» — наёмный информатор Гордеева, не симбирский знакомый Колесникова. Это две разные модели работы.

— А по фактам — Глебов в Минюсте с апреля. То есть до апреля Гордеев у Минюста источника не имел, либо он работал через другого. С апреля — Глебов. Что значит, что Гордеев решил проблему доступа к Минюсту в апреле, в то же самое время, когда Манифест дал ему новое окружение для работы.

Сычёв чуть кивнул.

— Это, Павел Андреевич, у меня тоже в голове сложилось. Манифест двадцать девятого апреля — у нас четыре дня. Глебов причислен двадцать третьего апреля — за неделю до Манифеста. То есть Гордеев готовился к новой рамке заранее, через канал в Минюсте, который он завёл за неделю до Манифеста. Это означает, что у Гордеева в Петербурге есть кто-то, кто его снабжает преждевременной информацией. Я не знаю, кто. Но у нас в этом году — это второй уровень противника. Раньше я думал, что Гордеев работает один. Сейчас вижу, что у него есть петербургский партнёр, возможно — два.