— Это меняет картину.

— Меняет. Я её Вам докладываю, чтобы Вы её приняли в свой расчёт.

Я отметил у себя в голове три вещи. Первое: «И. Г.» — Иван Григорьевич Глебов, конкретный младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского, причислен с двадцать третьего апреля. Второе: причисление за неделю до Манифеста — значит, Гордеев готовился к новой рамке заранее. Третье: у Гордеева есть петербургский партнёр, возможно — кто-то рангом выше Глебова, кто организовал само причисление.

Это был — второй уровень противника. До сегодняшнего понедельника я этого уровня не видел.

Сычёв продолжил:

— Что с этим делать? У нас есть три варианта. Первый — ничего. Просто знать, что Глебов есть, и работать через свою защиту. Второй — пустить через Голицына короткий запрос: пусть Голицын через своих в Минюсте намекнёт Раздольскому, что у его делопроизводителя Глебова — внеслужебные связи в провинции. Это поднимет проверку Глебова, и он временно из дела Бережанска выйдет. Третий — самый рискованный — использовать Долгушинский канал через Петра Петровича. Если Пётр Петрович в Минюсте сделает у Раздольского частный запрос про Глебова — это сразу поставит и Глебова, и Раздольского в неудобную позицию. Но это требует от Долгушина младшего конкретного шага в его служебной среде, что у него есть только одно «право», по словам Михаила Петровича. Использовать его на Глебова — значит истратить его на тактическую задачу, а не на стратегическую защиту.

Я молчал несколько секунд.

— Третий вариант пока отложим. Долгушинский канал я хочу беречь для прямой защиты — по Залесскому и кирпичному заводу. Второй вариант — через Голицына — мне нравится. Через две недели Голицын ответит, тогда и подумаем, как именно намекнуть. Первый — тоже идёт сам собой, мы и так знаем.

— Согласен. Я письмо Голицыну сегодня отправлю с расширенным вопросом про Глебова.

— Делайте.

Сычёв забрал свою синюю папку, вышел к своему столу. Я остался в кабинете один.

Это было — расследовательский разворот. До двадцать седьмого июня «И. Г.» был просто инициалами в записке Прохора. Теперь — Иван Григорьевич Глебов, конкретный младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского. У Гордеева есть петербургский канал. Это новый уровень его работы.

Никита приехал из Симбирска поздно к понедельничному вечеру — на ночном пароходе, к восьми вечера на бережанскую пристань. Морозкин его принял у себя; в полдевятого Никита был у Морозкина дома. К десяти Морозкин прислал мне короткую записку: «Никита привёз. Завтра утром привезу к Вам в управу подробно. С. М.».

Записку прочёл, лёг спать рано — нужно отдохнуть перед вторником.

Во вторник двадцать восьмого июня в десять Морозкин был в управе. С ним — три листа Никитиных справок.

Он сел в кресло напротив, не торопясь развернул листы. На столе — самовар не дошёл, я в этот час чая не пил, сразу к делу.

— Павел Андреевич. Никита привёз три справки. Первая — реальная биография Колесникова.

Морозкин начал читать с первого листа.

— Андрей Кузьмич Колесников, мещанин Симбирска, сорок два года. Не сукноторговец. Бывший канцелярский служащий Симбирского губернского правления. Прослужил там четырнадцать лет — с шестьдесят пятого по семьдесят девятый. Ушёл в отставку «по состоянию здоровья» — на самом деле после внутреннего скандала: был обвинён в растрате на четыреста рублей, дело замяли через старших родственников, но из канцелярии выгнали. С восьмидесятого года жил в Симбирске на льняную торговлю своего двоюродного брата — где себя позиционировал как мелкий партнёр; на самом деле торговля шла без его участия, он жил с маленькой ренты от брата, тридцать рублей в месяц.

— Понятно. Бывший растратчик с разрядной биографией.

— Дальше. С декабря восемьдесят первого в Симбирске был трёхнедельный гость — господин Раздольский. Остановился у одного знакомого симбирского нотариуса. Раздольский ездил по торговым делам, но больше встречался с разными людьми; у него были разговоры с разными канцелярскими чиновниками о делах Бережанска. Никита установил, что Колесников у нотариуса встречался с Раздольским один раз, на пятой неделе из его трёх недель пребывания. На двух часах. Это и была их главная встреча. С апреля восемьдесят второго Колесников отправился в Бережанск под видом сукноторговца.

— Раздольский в Симбирске зимой — это уже само по себе важно. Что он там делал?

Морозкин достал второй лист.

— Никита установил: по одной версии, Раздольский ездил по службе Минюста проверять симбирский губернский суд. По другой — по личным делам, его жена родом из Симбирска, у неё там родственники. Никита больше не смог установить — две версии, обе живут в местных слухах. Какая правильная — не знаем.

— Понятно. Третья справка?

— Литерная касса Колесникова. Арендована у старого симбирского типографа Гречина. Гречин дал её Колесникову на полугодовое пользование за тридцать рублей. Касса небольшая, переносная — четыре кубика латуни с литерами шестого кегля. Колесников её взял в апреле восемьдесят второго, перед поездкой в Бережанск.

— То есть он планировал работу с печатными бумагами заранее.

— Заранее. До приезда в Бережанск. Это означает, что вся анонимная переписка с печатными литерами — была у него в плане ещё в апреле, до того, как он у вдовы Воробьёвой поселился.

Морозкин положил листы на стол. Я сидел молча, смотрел на них.

Это была вся картина. Колесников — бывший канцелярский с разрядной биографией, бывший растратчик, с зимы знакомый Раздольскому через одну встречу у нотариуса. Раздольский не его прямой начальник, но симпатизант. Через Раздольского он в апреле получает доступ к Глебову — Глебов снабжает информацией. Колесников приезжает в Бережанск в апреле, ставит литерную кассу, ждёт момента. Анонимка от семнадцатого июня — первый ход. Пакет от двадцать пятого — второй ход или служебное продолжение от Глебова. Тридцатого июня мы ждём формальную бумагу от Раздольского по статье 318.

— Это всё видно как по графикам.

— Я бы Вам ещё одно сказал, Павел Андреевич. У нас по этим справкам — Колесников более-менее обычный человек. Уязвимый, с прошлым. Не сильный противник. Сила в этом ходу — у Глебова и Раздольского. Колесников — инструмент.

— Это понятно. Мы инструмент не атакуем. Мы готовим защиту от тех, кто его направляет.

— Согласен.

Мы посидели молча. Морозкин не торопился уходить. В этот час у него в Бережанске на Заречной никаких неотложных дел не было — лето, фабрика идёт сама по себе, его участие требуется только по утрам.

Через минуту он сказал:

— Павел Андреевич. У меня просьба. Если Вы будете писать Долгушину Михаилу Петровичу про Петра Петровича — я бы хотел приложить от себя короткое письмо тоже. Я с Долгушиным десять лет в гражданской жизни много общался, он у меня в этом году отсутствует, и я бы тоже его поприветствовал. Это не служебное — это личное.

— Это, Савва Парфёнович, не просьба, а одолжение. Я Ваше письмо вложу в свой пакет. Я как раз сегодня хотел Долгушину писать — я решил окончательно использовать его канал.

Морозкин чуть наклонил голову.

— Решили?

— Решил. У нас к тридцатому июня — полная готовность по защите. Бумаги по Залесскому в порядке. Бумаги по товариществу в порядке. Колесников опознан. Глебов опознан. Прохор на четвёртой должности негласного наблюдателя за пакетами — мы его в воскресенье согласовали с Сычёвым в принципе, сегодня официально оформим. Если бумага придёт тридцатого — у нас две недели до тридцатого июля по статье 318 на формирование ответа. В эти две недели мы через Петра Петровича делаем боковой запрос — Долгушин-младший как титулярный советник просит у Раздольского частное ознакомление с моей стороной до начала формального хода. Раздольский такие просьбы удовлетворяет по своей частной привычке. Это — наш ассиметричный ход против их хода. Симметрии нет: у них Глебов внутри Минюста; у нас Долгушин-младший тоже внутри Минюста. Они работают неформально через подчинённого, мы работаем неформально через титулярного советника. Вес — равный.