Прохор:

— Барин. Колесников сегодня утром в десять зашёл в трактир «Якорь» на Купеческой, в одиночку. Выпил рюмку водки, ел селёдку с луком, сидел минут двадцать. Потом ушёл к себе на Заречную, через мост. По дороге, у пристани, спросил у почтмейстера, есть ли почта на его имя. Почтмейстер сказал, что нет. Колесников ответил «ладно, завтра приду опять», и ушёл. Других движений не было. Я на пристани до сих пор простоял до одиннадцати с половиной — никаких приездов или отъездов, связанных с ним.

— Спасибо, Прохор.

— Барин, ещё одно. Почтмейстер мне сказал, что вторая почта сегодня будет к трём, как обычно. Если на эту почту что-то Колесникову придёт — он мне сразу даст знать.

— Понятно. Иди.

Прохор ушёл. Сычёв вернулся к своему столу. Я в кабинете один.

Колесников ждёт ответа от своего петербургского контакта. Возможно, сегодня или завтра — Раздольский отправит ему сигнал, или придёт телеграмма от Глебова. Когда сигнал придёт — Колесников, скорее всего, подаст вторую анонимку в местную бережанскую газету или сделает публичное движение, синхронизированное с прибытием формальной бумаги Раздольского. Это стандартная гордеевская тактика двойного удара: бумага через Минюст плюс шум через анонимку в местной прессе.

Я это запомнил, но дополнительных движений не сделал. Защита работает на оба фронта — и на Минюст через Долгушина, и на местный шум через готовность бумаг и спокойствие команды.

К часу дня я решил воспользоваться предложением Серафима из воскресенья — зайти в ризницу на короткое время, не для совета, для покоя. Я не торопился, но к четверти второго пешком до Преображенского.

Серафим в ризнице, как и обещал, с утра до полудня, в этот день он задержался — разбирал церковные счета. Принял меня без удивления.

— Павел Андреевич. Зашли. Хорошо.

— Я ненадолго, отец Серафим. Просто на десять минут. У меня в эту неделю работа идёт ровно, у меня нет к Вам конкретного вопроса. Но я Ваше предложение принял, и хочу его исполнить.

Серафим жестом указал на стул напротив. На столе — раскрытая Библия, серебряный карандаш в подставке. Ничего больше. Чай не предложил.

Я сел. Молчал. Серафим тоже молчал — не пытался говорить.

Так посидели минут восемь. За окном — шум птиц, ровный, неотчётливый. В соборе тишина. У Серафима в ризнице тоже тишина. Серафим один раз посмотрел в свою Библию, перевернул страницу, снова закрыл, оставил на той же странице. Я смотрел в окно на восток. Через окно — двор собора, заросший летней травой, и часть стены приходского дома.

Восемь минут прошли как одно длинное дыхание. Без слов, без формул, без конкретного содержания. Только тишина как ресурс. Серафимовское предложение «не для совета, для покоя» — реализовано буквально.

Я встал.

— Спасибо, отец Серафим.

— Заходите в любое время этой недели, если будет нужно.

— Я понял.

Я вышел. Шёл по Соборной к управе. Соборная в полдень спокойная. У тополя за собором — пустые гнёзда грачей, как и в начале июня. Птицы вернутся в октябре.

Вечером дома к семи. Аграфена с шалью — она к концу июля закончит, осталась последняя треть. Анна в гостиной с маленькой папкой для писем. К ней пришёл ответ от Веры Мохначёвой — Анна получила его сегодня днём, уже распечатала и прочитала.

— Папа. Вера ответила. Я её приглашала с пятнадцатого августа, на семь-десять дней. Она написала, что приедет с двадцатого августа на восемь дней — раньше не получится, у её отца какая-то конференция в Петербурге с пятнадцатого по восемнадцатое, она едет с ним и обратно через нас. Это, в общем, прекрасно — мне даже больше нравится так.

— Хорошо. Значит, с двадцатого по двадцать восьмое. Я к этому времени буду полностью свободен. Аграфена Тихоновна готова?

Аграфена не отрывалась от вязания:

— Я готова. Вере у нас будет приготовлена комната Анны — Анна на эту неделю переберётся ко мне, мы вдвоём поспим в моей. Так уютнее. Вере у нас будет хорошо.

Анна:

— Бабушка, ты не обязана так. Я могу спать в гостиной на диване.

— Это неудобно для тебя, и Вере тоже неудобно — она к тебе пришла, а ты на диване. У меня в комнате две кровати, я давно их в одну не сводила. Посплетничаем перед сном — давно у меня собеседницы не было.

Анна улыбнулась маленькой улыбкой.

— Хорошо, бабушка.

Я слушал и думал: за последние две недели я почти не вмешивался в Аннины планы, и они шли сами, через её собственную инициативу и через Аграфенину поддержку. Это правильное распределение, которое я давно ждал.

После ужина Николай зашёл ко мне в кабинет с тетрадью.

— Папа. У меня математика — последняя задача из подготовительного сборника к Институту. Я её решил, но что-то меня в моём решении смущает. Можешь посмотреть?

— Давай.

Я взял тетрадь. Задача — на дифференциальные уравнения первого порядка, простая по содержанию, но требующая точной техники. Николай решил правильно — ответ верный, конечный шаг сделан безошибочно. Но в середине у него лишний шаг: ввёл вспомогательную переменную, которую можно было бы обойти.

— Решение правильное. Ответ верный. Но тебе можно было бы обойтись без вот этой замены — посмотри, если бы ты сразу разделил переменные на этом этапе, у тебя получилось бы на два шага короче.

Николай посмотрел.

— Папа, а ты прав. Я как-то это не увидел. Я сначала по другой схеме пошёл, а потом исправлял. Спасибо.

— Не за что. Ты всё равно дошёл до правильного ответа, просто длинной дорогой. К поступлению — короткие дороги выгоднее, потому что времени мало.

— Я понял. Я этот тип задач ещё пять штук прорешаю до пятнадцатого числа.

Он взял тетрадь, пошёл к себе. Я остался в кабинете.

Этот короткий обмен — между мной и Николаем — был у нас сегодня самый тёплый момент. Оба за полтора года выросли в этих обменах: я научился помогать без давления, Николай научился просить помощи без стыда. Это редкая отцовско-сыновняя школа, и я её ценю.

К десяти все спать. Анна — у себя, Аграфена — у себя, Николай — у себя, Глафира на кухне моет посуду в последнюю смену.

Я в кабинете на пять минут. Открыл зелёную тетрадь:

Среда 29.06. Готовность по защите подтверждена. Серафим в ризнице — 8 минут тишины, это хороший ресурс. Вера приедет 20–28 августа, Аграфена готова перебраться к Анне в свою комнату на эту неделю. Николай решил математическую задачу правильно — я показал короткую дорогу. Завтра 30 июня — день ожидаемого хода. Я готов.

Закрыл тетрадь.

В четверг тридцатого июня я в управу к восьми. Сычёв уже там. У него на столе — обычная утренняя повестка, но видно, что он сидит чуть напряжённее обычного: пенсне на носу, рука на пакете с свежей корреспонденцией, которая пришла с утренней почтой.

Сычёв:

— Павел Андреевич. С утренней почтой ничего особенного. Три бумаги по школе от Краснова, одна от Хомутова с заводским отчётом, две от мещан с просьбами. Раздольского нет.

— Хорошо. Может прийти к полудню или к концу дня — почта вторая привозится в три часа.

— Я завтракать не пойду. Останусь на месте.

— Идите, Фёдор Игнатьич. Если придёт — придёт. Вашего голода это не ускорит.

Сычёв чуть улыбнулся, согласился, ушёл к Глафире Климентьевне на двадцать минут.

Я в кабинете один. Принял утренних посетителей по обычной повестке. Купец Сапожников — с вопросом по налогу на торговлю с пристани, просил отсрочку на две недели в связи с летним перерасчётом. Мещанин с Заречной — с просьбой о выделении земельного участка под огород на пустыре за слободой. Краснов — с короткой запиской о фабричной школе: первый набор учеников утвердили в думе вчера на втором заседании, всё по плану. Со всеми разговаривал ровно, по делу, как в обычный день. Никто из них не мог бы сказать, что у меня в этот день что-то серьёзное на горизонте.

К одиннадцати Прохор пришёл с утренней сводкой. Колесников утром был на пристани, спросил у почтмейстера про почту — почтмейстер сказал, ничего нет. Колесников постоял у пристани минут пятнадцать, посмотрел в сторону пароходного причала, ушёл к себе. Никаких других движений.