Сычёв отметил себе три точки. Сложил их вместе. Получил вывод: у Гордеева в этом ходу третий человек, не местный, имеющий канцелярский опыт. Возможно — приехал в Бережанск недавно. Возможно — связан с нотариальной или типографской работой.

Положил лист в специальный конверт собственной руки. Надписал на конверте чёрными чернилами:

«Анонимка от 17.06.1882. Принята управой 17.06 в десять утра. Прочтена Сычёвым 18.06 в восемь утра. Голове до возвращения с воскресной литургии и обеда не передана. Причина: сохранение его служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации сына и приезда дочери из Петербурга. Передам в понедельник 20.06 утром. Сычёв».

Поставил дату — 18.06.1882. Положил конверт в свой средний ящик стола, под папку «Текущие исходящие». Запер ящик.

В этот же день, в субботу днём, Прохор стоял на пристани за измерением уровня воды и заметил, что Гордеев Тимофей Лукич сидит в трактире «Якорь» один, без Трофимова. Один.

Это была у Гордеева редкость. Когда он суетится — Трофимов рядом. Когда молчит — обдумывает в одиночку. Прохор это в моём служебном кругу знал и в субботу вечером, проходя мимо Сычёвского окна по дороге на ночёвку, бросил ему через створку в проветривание: «Фёдор Игнатьич. Гордеев один в „Якоре“ сегодня после обеда был. Один, без Трофимова. Я Вам так, чтобы Вы знали». Сычёв кивнул, поблагодарил.

Этой связки — между анонимкой в субботнем сейфе и Гордеевым в одиночестве в трактире — Сычёв в тот вечер ещё не делал. Сделает в понедельник.

В этот же день в Москве, в третьем классе поезда на Кострому, ехала Анна с Ольгой Харьковской. Купе тесное, спать неудобно, Ольга читала, Анна смотрела в окно на проходящие поля Подмосковья. Ничего этого я в Бережанске в субботу не знал; узнаю из Анниного второго письма.

В воскресенье девятнадцатого июня, как читатель уже знает, в Преображенском соборе Серафим служил литургию, потом дома был обед, потом тёплое подведение, потом я лёг спать с ощущением, что неделя складывается как нужно.

В Сычёвском среднем ящике лежал серый конверт. Я об этом не знал.

В понедельник двадцатого июня я в кабинет с восьми. Открыл новую зелёную тетрадь, написал первую запись о тихой годовщине через прохоровскую точку совпадения уровней третьего июня. На странице оставалось ещё много места для второй записи. Я отложил перо, посмотрел в окно — на Прохора с папахой далеко на пристани — закрыл тетрадь, положил в верхний ящик. Открыл папку с понедельничной повесткой.

В десять минут одиннадцатого Сычёв вошёл в кабинет.

В руках у него был серый конверт, надписанный его собственной рукой.

Сычёв положил конверт на стол. Не сразу заговорил — постоял у косяка секунды три. Потом сказал ровно, без предисловия:

— Павел Андреевич. Я Вам это должен был принести в пятницу. Не принёс. Объясню причину, потом покажу. Если Вы решите, что это нарушение службы — я приму. Но я прошу Вас сначала прочесть.

Я взял конверт.

Прочёл сначала надпись Сычёва — его пояснение об отсрочке. Потом достал из конверта анонимку. Прочёл — медленно, два раза. Сычёв стоял у косяка, не садился.

После второго прочтения я положил лист на стол. Помолчал.

Это было — серьёзное письмо. Не угроза, а именно уведомление, как Сычёв и расчёл. Копии в Казань Варфоломееву и в Петербург Раздольскому. Через семь-десять дней Раздольский получит свой экземпляр. Через тридцать дней с этого числа, по статье 318, может прийти формальная бумага. К двадцатому июля — в худшем сценарии — третий ход в полной форме.

И — третий ход начинался не в Петербурге через Мальцева, не в Казани через Варфоломеева. Он начинался в самом Бережанске, через анонимку, написанную здесь, в этом городе, человеком, который сейчас, может быть, в эту минуту, сидит в трактире на Купеческой или в номерах у вдовы Воробьёвой на Заречной. Это была — новая тактика Гордеева. Раньше он шёл через инстанции. Теперь — снизу, через слух, через бумагу с тремя адресатами одновременно.

Я поднял глаза на Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. Я нарушение службы здесь не вижу. Вижу — служебную заботу. У Вас правильный отбор момента. Это лето в нашем доме без Анны и без Николая закончилось, и в воскресенье у нас было празднование трёх радостей. Если бы Вы в субботу принесли — я бы воскресный обед всё равно провёл, но уже с напряжением в спине. Спасибо.

Сычёв чуть наклонил голову.

— Принято.

— Садитесь.

Сычёв сел в кресло напротив. Снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Павел Андреевич. У меня есть три замечания по этому письму. Я их в субботу записал, но повторю.

— Слушаю.

— Первое: печатные литеры. Не Бережанский почерк. У нас в городе с типографскими литерами работают трое — нотариус Пивоваров, у него своя печатная касса для бланков; Кашин-исправник, у него для полицейских уведомлений; и у Краснова в воскресной школе, для учебных пособий. Никто из них этого писать не будет. С Гордеевым у них нет таких отношений. Литеры приходят откуда-то ещё. Это первый признак: у Гордеева в этом ходу есть третий человек, и он не из бережанских.

— Согласен.

— Второе: ссылка на статью 318. Точная. Это знание не из газет, а из канцелярии. Знание, которое держит в голове канцелярский служащий — окружной суд, губернское правление, департамент Минюста. У провинциального купца такого нет.

— Согласен.

— Третье: упоминание Раздольского А. М. Полное имя-отчество. В газетах его пишут только инициалами. Знание полного имени-отчества — это знание изнутри ведомства.

Я подумал.

— То есть Ваш вывод: автор анонимки имеет канцелярский опыт, литерное оборудование и доступ к ведомственной информации. Это либо чиновник в отставке, либо чиновник в командировке, либо человек, имеющий связь с таким чиновником.

— Да. И — он сейчас в Бережанске.

— Морозкин в субботу у фабричной школы упомянул, что в апреле в нижнем городе появился новый. Купец, представился сукноторговцем из Симбирска, остановился у вдовы Воробьёвой на Заречной слободе. Имени Морозкин не помнит, узнает в течение недели.

Сычёв сделал короткую пометку у себя в записной книжке.

— Это начало. Я с моей стороны проверю по управской книге приездов — у Кашина все приехавшие в город с апреля в реестре. Сегодня после обеда возьму книгу на прочтение.

— Хорошо.

Помолчали. Я снова прочёл анонимку — теперь третий раз, медленно, по строчке. Под взглядом Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. У нас в этом ходу есть две недели на подготовку. Что готовим?

Сычёв ответил сразу — он, видимо, в выходные это уже продумал.

— Три направления. Первое: документы по Залесскому. Характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля у нас на руках, она в моей папке. Я подниму, перечту, проверю, что на ней все печати, что копий достаточно, что ссылки сделаны правильно. Если придёт бумага из Минюста по этому пункту — мы отвечаем за полчаса.

— Принято.

— Второе: документы по кирпичному товариществу Морозкина. Нотариальный выход Вас из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы за восемьдесят первый и восемьдесят второй год, акт первой партии от шестнадцатого марта Хомутова, договор аренды земельного участка от Вас Морозкину на двадцать пять лет. Это всё в Вашей папке «Кирпичный завод 1882», я её принесу к концу недели и сверим вместе.

— Делайте.

— Третье — оно требует тонкой работы. Это разговор по «третьему человеку». Если мы установим его в течение недели — у нас есть выбор: либо сообщить Кашину для административного действия (выпроводить из города по линии полиции), либо пустить через Морозкина для частного разговора, либо ничего не делать, дать ему завершить свою работу и через неё узнать, что у Гордеева в петербургском плане. Каждый из этих трёх путей имеет свою цену.

Я отметил себе. Сычёв в этой реплике впервые за полтора года сформулировал стратегический выбор не как исполнитель, а как партнёр в стратегическом расчёте. Полтора года назад он бы сказал: «Я предложу вам три варианта, выбор за Вами». Сегодня он говорит: «У нас есть выбор». Слово «нас» — институциональное, и оно у него в этот раз вышло естественно, без особенного нажима. Это для Сычёва — окончательное вступление в позицию нашего, а не управского как такового.