К пяти я начал писать черновик пояснительной записки.

По первому пункту сел и написал прямо:

«Инспектор С. М. Залесский был оставлен в работе по воскресной школе на основании характеристики Казанского учебного округа от 23 апреля 1882 года, в которой содержится подтверждение его педагогических качеств и отсутствие нарушений по службе. Указание учебного округа, на которое ссылается анонимный источник, не было получено бережанской управой ни в ходе апреля, ни позднее, и в наших архивах оно не значится. В случае если указание было направлено, но не получено по причине почтовой задержки, прошу любезно прислать его копию, и я готов рассмотреть его в установленном порядке».

По второму:

«Я вышел из числа пайщиков кирпичного товарищества купца С. П. Морозкина в декабре 1881 года через нотариальное оформление, копию которого прилагаю (приложение № 4). С момента выхода я не получаю никакого материального дохода от товарищества и не имею в нём никаких прав. Документы товарищества за 1881–1882 годы (приложения № 5–11) находятся у нотариуса Пивоварова в Бережанске и могут быть проверены любым уполномоченным лицом министерства».

Перечитал. Сухо, по делу, без эмоциональной защиты. Просто бумажная работа.

— Фёдор Игнатьич. К завтрашнему утру я перепишу набело. К пятнице мы пакет соберём целиком, к понедельнику отправим. Пакет придёт в Петербург к восьмому–десятому июля. К десятому я Долгушину пошлю второе письмо с подробными материалами, как обещал. Долгушин-младший передаст Раздольскому неофициальный сигнал к двенадцатому–пятнадцатому июля. Раздольский получит оба сигнала на одной неделе — формальный пакет и неофициальную просьбу.

Сычёв:

— Это стратегически правильно. Я в моих сорока годах не помню, чтобы из управы Бережанска такой пакет уходил в Петербург. Это для нашего города — событие.

Морозкин:

— Это и для меня в моих сорока пяти — необычно. Я не привык к ходу, в котором Минюст с нами разговаривает по форме. Но это, по сути, и есть рамка нашей работы — у нас в Бережанске серьёзное хозяйство, и серьёзное хозяйство привлекает серьёзное внимание. Это плата за рост.

— Согласен, Савва Парфёнович. Это плата.

К шести Морозкин ушёл, обещал зайти в пятницу к десяти на финальный сбор пакета.

К полседьмого Прохор пришёл с дневной сводкой. Шапка под мышкой, лицо особенное — то, по которому я уже знал, что у него важное.

— Барин. Сегодня по Колесникову — тише, чем вчера, но интереснее. Утром на пристань не выходил, в трактир «Якорь» не заходил. В обед у вдовы Воробьёвой принимал гостя — старого знакомого с юга, как сам сказал хозяйке. Гость пробыл у него около часа, потом ушёл. Я не уверен, что это именно гость — может, кто-то по делу. Я после ушёл к пристани. На пристани почтмейстер мне сказал, что Колесникову сегодня телеграмма пришла из Петербурга — короткая, в одну строчку: «Готово, действуйте».

Я слушал. У меня внутри ничего не дрогнуло — это был тот самый сигнал, который мы расчёт держали за второй удар.

— Прохор. Это сигнал. Сегодня или завтра — Колесников действует.

— А что за действие, барин?

— Я предполагаю, что это будет вторая анонимка. В местной бережанской газете. Возможно, Кашин-исправник или Морозкин её первыми увидят.

Прохор подумал.

— Я могу к редакции газеты сходить? Неформально, через помощника редактора — у меня знакомый там.

— Сходи. Если что-то узнаешь — сразу мне. Не утро ждать — приходи когда узнаешь.

— Понятно.

Прохор ушёл.

Я остался с Сычёвым.

— Это второй удар.

— Стандартный. Гордеев работает по своей привычке. Мы это ожидали.

— Готовы.

К семи я был дома. Аграфена в гостиной с шалью — почти доделана, осталось четыре-пять рядов. Анна за столом с письмом — отвечает Вере на её ответ. Николай у себя.

Аграфена подняла глаза от вязания, посмотрела на меня. Спокойно.

— Павел. По твоему лицу — что-то пришло.

— Аграфена Тихоновна. Документ пришёл сегодня по второй почте. Тот, который я ждал. Я к нему был готов. У нас тридцать дней на ответ. К завтрашнему вечеру черновик ответа будет, к понедельнику пакет отправим. Это рабочая работа, не угроза.

— Принято. Я буду тише.

— Спасибо.

Анна за столом — слушала, не отрывалась от письма. Не задала ни одного вопроса. Это её петербургская мера: если отец говорит с бабушкой по делу, в чужой разговор не лезть.

Ужин тёплый, простой — холодная закуска от вчера, кусок баранины, варёный картофель. Глафира к ужину не выходила в столовую, осталась на кухне — она в эти дни начала чувствовать общую обстановку дома и подстраивалась.

После ужина я полчаса посидел в гостиной с Аграфеной. Не разговаривали. Аграфена с шалью, я с книгой Курганова — той же, которую Анна мне читала в саду в воскресенье. Открыл наугад. Курганов писал про тбилисский базар, про продавца лимонов с тонкой шеей и громким голосом, про то, как в Тифлисе торговля идёт через шум и улыбку, не через ровную меру. Я читал и думал: рамка везде разная, но человеку в ней всегда нужно одно — ясность работы.

К десяти я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

30 июня. Документ пришёл по второй почте. Раздольский, ст. 318, тридцать дней. Два пункта: Залесский и товарищество. Все папки готовы. Морозкин и Сычёв тут же на месте. Черновик пояснительной записки начат, к утру набело. К понедельнику пакет в Петербург. К десятому июля — второе письмо Долгушину для Долгушинского канала.

Колесников получил петербургскую телеграмму «Готово, действуйте» — это сигнал для второй анонимки. Жду Прохора с информацией к завтрашнему утру.

Закрыл. Лёг спать.

Спал ровно — не было особого напряжения. У меня за этот год выработалась привычка: после рабочего напряжения ложиться без проигрывания дня в голове. Сон — отдельный ресурс, его нельзя расходовать на мысли.

В шесть тридцать утра в пятницу первого июля стук в дверь дома. Не в управе — у Прохора срочная информация.

Я в халате открыл. Прохор в коридоре, без шапки, лицо собранное.

— Барин. Анонимка в «Бережанских ведомостях», утренний выпуск. Помощник редактора в три ночи мне сказал — он печатал номер. Текст почти такой же, как в той, июньской — про Залесского, про товарищество. Подпись «Доброжелатель Бережанска». Газета выйдет к девяти утра. Тираж сто экземпляров, по подписке мещан и купцов. К десяти утра весь Бережанск её прочтёт.

Я слушал. Лицо ровное.

— Прохор. Спасибо. Это ожидаемое. Иди, выспись — у тебя этой ночью был тяжёлый рейс.

— А Вы что будете делать?

— Я в восемь утра в управу. Там с Сычёвым и Морозкиным разберём, как реагировать. Ты в управу к десяти, как обычно, без особенностей.

— Понятно.

Прохор ушёл. Я начал одеваться. Аграфена в гостиной — она встаёт рано — увидела через приоткрытую дверь, что что-то случилось.

— Павел?

— Аграфена Тихоновна. Гордеев напечатал анонимку в «Бережанских ведомостях». Утренний выпуск. К десяти утра весь город её прочтёт. Я в управу.

— Тебе помочь чем-нибудь?

— Нет. Спасибо. Я в управе с Сычёвым и Морозкиным разберёмся. Просто продолжайте обычную жизнь дома — это лучшее, что Вы можете.

Аграфена посмотрела на меня внимательно — без беспокойства, с той ровной взрослой мерой, которая у неё к концу июня окончательно сложилась. Кивнула.

В восемь утра я в управе. Сычёв уже там — у него на столе экземпляр «Бережанских ведомостей», только что принесённый разносчиком. Я взял газету, прочёл анонимку. Текст почти точно повторял июньскую — те же два пункта, та же фразеология, тот же ровный канцелярский ритм. Подпись «Доброжелатель Бережанска».

Сычёв:

— Это гордеевская тактика. Удар по репутации в местной прессе одновременно с минюстовским ходом. Расчёт: если Раздольский получит от мещан или казанского правления вопрос «почему в Бережанске пишут про городского голову анонимные обвинения?», то у Раздольского будет ощущение, что дело реальное и широкое. Это давление через общественное мнение.