Стоило командору выйти из совещательной комнаты, к нему бегом, словно на крыльях от счастья, подлетела Николь. Светилась и сияла всеми возможными положительными эмоциями.

– Сэр! Командор, сэр! – защебетала довольная девушка. – Спасибо вам! Спасибо и от меня, и от брата. И от всех остальных. Я знала! Я верила! Я… я…

– Ты, ты, – засмеялся Родимов. – Это вас, Николь, нужно благодарить. Я бы не смог разрешить ситуацию, если бы не узнал о ней. Признаться, мне знакомы мотивы импульсивного поступка вашего брата. Довелось, знаете ли, самому пережить нечто подобное… Да! Говорю, чтобы вы знали: брат ваш арестован. И это наказание он заслужил справедливо. Так что идите, Николь. Занимайтесь прямыми обязанностями и ни о чем не тревожьтесь.

– Сэр! Да, сэр! – четко отрапортовала Николь Платини.

И вдруг… она поднялась на пальцах ног и быстро чмокнула командора в его небритую несколько дней щеку.

Николь убежала. Родимов оставался на месте. Видел, какими разными, но любопытными взглядами расценили взрывной поступок француженки случайные очевидцы. Он-то ее понимал. Незадачливо усмехнулся, дотронулся пальцами до щеки и неторопливо зашагал в сторону гауптвахты, где находился и изолятор временного содержания.

Охрана встретила командора без помпезностей и торжественного церемониала. В таких мрачных местах как «губа» Устав регламентировал строгость и безупречную дисциплину, но не пафос и парадный плюмаж.

У первой же камеры гауптвахты Родимов обнаружил оживленную группу военнослужащих, наперебой делившихся впечатлениями о каком-то событии. Заметив начальство, рейнджеры выстроились четкой шеренгой и поочередно принимали стойку «смирно». Приветствовали командора по мере его приближения.

Станислав через открытую в данный момент перегородку взглянул на того, к кому бдительная комендантская стража пропустила столько шумных гостей. Но ведь запрета на посещения никто не вносил.

Старший лейтенант Анри Платини. Офицер стоял у красной черты, пересечь которую означало бы умереть, и разговаривал с подчиненными. При появлении командора тоже застыл.

Шеф не стал задерживаться. Молча ответил на воинское приветствие и прошел дальше. В конце коридора остановился.

– А говорили, он полный отстой. И мудак, – донесся вслед еле слышный шепот какого-то рейнджера.

Надо было бы сделать вид, что ничего не услышал. Так правильнее и разумнее. Для кого-то, но не для Стаса.

– Можешь повторить? – спросил он, резко развернувшись в обратную сторону.

Бойцы, разумеется, не ожидали. Замерли. Некоторые даже с испугом.

– Могу, сэр! Но не буду, – раздался смелый голос в ответ.

Вперед шагнул смуглокожий военнослужащий лет тридцати, среднего роста и спортивной комплекции. Происхождением явно латинос.

– А что так? – усмехнулся заместитель командующего.

Рядовой без раздумий (факт, сам по себе говоривший об искренности) ответил с той же долей уверенности:

– Не подумайте, сэр, что боюсь. Просто я так не считаю. Не берусь отвечать за всех, сэр, только мне кажется, мои друзья со мной согласятся.

Пару секунд в воздухе висела напряженная тишина.

– Карать тебя за оскорбление я не стану, – сдержанно произнес командор. – И не потому, что ты только что морально реабилитировался. В будущем остерегайтесь, господа, публично высказывать мнение о начальниках. У вас нет достоверной и полной информации. Вы не можете правильно оценивать их поступки. По объективным причинам никогда и не сможете. А в силу слишком большой разницы в доступе к информации, в степени ответственности и много еще в чем, ваши суждения о командирах очень часто бывают ошибочными. Помните об этом.

Козырнув на прощание, командор-майор развернулся. Направился дальше.

В следующем отсеке находились камеры строго содержания. В отличие от гауптвахты, куда помещались для отбывания временного наказания нарушители внутреннего порядка, в изоляторе размещали только военных преступников, потому и режим содержания был суровым и жестким.

Лицевая стена камеры Дарси отсутствовала. Собственно, как и во всех камерах изолятора. Роль непреодолимой перегородки играла прозрачная пелена лазерного заслона. Звуки она пропускает, а любое материальное тело моментально сожжет. Конвоиры и охрана секции должны постоянно видеть, чем занимаются их поднадзорные. По этой причине глухие перегородки и ликвидировали.

Пенелопа к моменту появления Станислава с подогнутыми ногами сидела на опущенном лежаке. Выглядела очень подавленной, похудевшей и серой от недостаточного освещения.

Некогда белоснежный халат ведущего специалиста и помощника профессора Картера превратился в замусоленную помятую тряпку. И пусть температура воздуха в камере поддерживалась на уровне двадцати двух градусов Цельсия, Дарси куталась в этот халат, словно ей было холодно.

– Знаете, командор, – первой заговорила женщина, – Я почувствовала ваш приход. Можете мне не верить, но я откуда-то знала, что именно сегодня увижу вас здесь.

Родимов остановился вплотную у лазерного барьера.

– Странно, что именно вы мне об этом сказали. Такое впечатление, что вы рады моему появлению. Впрочем, я вас вполне понимаю. Извините, раньше не получилось.

Натянутая улыбка тронула бесцветные губы собеседницы, сложенные трубочкой.

– Я вас не упрекаю, – спокойно ответила она. – Слава богу, с вами все обошлось. Джонатан с таким неукротимым восторгом рассказывал о вашем потрясающем поединке с карателями. Жалко, мне не довелось посмотреть запись лично… Простите. Я опять увлеклась.

Удивительной в словах Дарси была не осведомленность. Вполне предсказуемо, если знать о ежедневных визитах Картера. Удивительной была искренность той, кто по логике не должна была радоваться успехам человека, лишившего ее любимой работы и относительного материального благополучия. Пенелопа говорила искренно. Стас это видел.

– Знаете, – продолжила Дарси. – Я вас ни в чем не виню. За столько дней, проведенных в этом не самом приятном месте, у меня было достаточно времени хорошенько подумать. И я пришла к выводу, что вы правы. Только не принимайте мои слова актом капитуляции или вроде того. Просто вы действительно правы. Когда живешь и работаешь в спокойной размеренной обстановке, вдали от опасностей и тревог, твой взгляд поневоле замыливается. Я ведь и в самом деле знала о личности Саиды все. И что? Видите, как! Не предполагала, не вспомнила. Когда поверила ей и открывала дверь, в моей голове не мелькнул даже слабый намек на мысли о том, что Саида кинется нас убивать… Ладно. Поздно уже. Я так понимаю, меня сейчас на спецобработку?

По пути в изолятор Станислав всячески моделировал будущую линию поведения в беседе с Пенелопой Дарси. К окончательному варианту так и не пришел, а теперь неожиданно для себя понял: Пенелопа избавила его от такой необходимости. По собственной инициативе женщина открыла все, что собирался выяснить командор.

– Вот для таких именно случаев и существуют инструкции и приказы. Если бы вы их выполняли… – Стас внезапно умолк. Взял себя в руки и заговорил сдержанно. – Время всегда лечит раны, Пенелопа, и дает возможность рассуждать трезво. Не всем разумеется, а лишь тому, кто способен к непредвзятому рассуждению. Рад, что вы оказались из их числа. Я отменяю решение. Возвращайтесь к работе. Вам восстановят все, чего вас лишили. Если, конечно, вы сами того желаете и не станете больше думать обо мне или о Лере так, как вы думали раньше. Очень надеюсь на то, что ваш негативный всплеск был лишь досадной случайностью, вызванной стрессом.

Дарси опустила ноги на пол. Медленно встала, одернула полы халата, затем снова села. Опять поднялась. Осмотрелась вокруг, будто могла что-нибудь позабыть или о чем-нибудь сожалела. Выглядела она не просто потерянной. Она, будто вырвалась из какого-то неизвестного измерения.

– Я… я могу идти? Вы меня оставляете?

Командор не ответил на прозвучавший вопрос.

Бывшая арестантка шагнула к лазерному барьеру. Подождала, пока комендантский рейнджер отключит его, и переступила черту. Как-то особенно набрала полную грудь воздуха, словно тут, в метре от камеры, он был другим. Но он и был другим, как ни странно! Да, всего в метре от камеры. Это был воздух свободы.