Но что? Что можно сказать матери, потерявшей дочь за один миг?
Моё движение заметили. Соседка подняла взгляд, и в её глазах мелькнула настороженность. Она вглядывалась в моё лицо, спрятанное под капюшоном.
— Ты кто? — резко спросила она, чуть повернувшись боком, словно прикрывая собой женщину. — Что тебе нужно?
Я замерла.
— Я… знаю Лиссу, — прошептала я, с трудом подбирая слова. — Мы… вместе работаем в замке. Я пришла… узнать…
Её взгляд на мгновение смягчился.
— Не до тебя сейчас. Оставь её в покое, — кивнула она на мать Лиссы.
— Я только… осмотрюсь…
Но соседка уже отвернулась, снова сосредоточив всё внимание на неподвижной фигуре рядом.
Я отступила на шаг, чувствуя, как жар стыда и бессилия расползается по щекам горячей волной. Взгляд упал на прилавок.
Среди увядших цветов и пустых корзин… что-то привлекло внимание. У самого края, там, где полог палатки чуть поднимался от ленивого ветерка, валялись несколько смятых, потемневших лепестков. Их как будто растоптали. Расположение смутно напоминало отпечаток подошвы, расплывчатый, но отчётливый в своей неестественности.
Чуть дальше, зацепившись за ржавый гвоздь, торчал грязный клочок ткани — льняной, вытертый. Такой же, как у передников служанок в замке.
Под шатким прилавком ветер гонял пыль — чёрную, сухую, похожую на пепел. Она оседала на корзины, на забытый нож, медленно покрывала всё саваном. Запах увядающих цветов смешивался с другим — тонким, пронзительным. Металлическим. Ржавчина? Или… кровь?
Меня охватила дрожь.
Несмотря на рыночный гул, здесь царила отрешённая, гнетущая тишина, словно звук обходил это место стороной. Она давила на виски, стягивала грудь. Инстинкт кричал: «Беги!»
Но ноги не слушались. Они будто приросли к мостовой — тяжёлые, холодные, неподъёмные. Воздух резал лёгкие, казался ледяным и слишком плотным. На языке — привкус сырости, пыли и прогорклого масла — из соседней палатки, где недавно жарили пирожки, но теперь никого не было видно.
Краем глаза я заметила движение.
В глубине тени, за рядом пустых, накрытых брезентом лотков, едва ощутимо что-то шевельнулось.
***
Я замерла, впиваясь взглядом в то место, где мелькнуло движение. Ничего. Только ветер шевелил края брезента, наброшенного на соседний пустой прилавок. Сердце колотилось, как пойманная птица. «Это просто нервы, стрекоза», — пыталась я убедить себя, город шумный, люди ходят... Но ком в горле не рассасывался.
Шорох справа — я вздрогнула, резко обернувшись. Снова ничего, кроме пары голубей, копошащихся в пыли. Слева — тишина. А потом... словно чёрная кошка, метнулась тень из угла за палаткой кондитера и растворилась в лабиринте рыночных рядов. Быстро. Бесшумно. Я кожей почувствовала — здесь кто-то есть. Или только что был. Наблюдал. За мной? За матерью Лиссы? «Беги», — шептал инстинкт, приобретённый на каторжном острове. Но ноги словно приросли к грязной брусчатке.
Я заставила себя сделать шаг назад, к синей палатке. Ещё раз окинула взглядом маленькое царство увядания и горя. Пустые корзины. Умирающие цветы.
И вдруг — движение. Мать Лиссы подняла голову. Её опухшие, пустые глаза медленно сфокусировались на мне. Два высохших колодца. Она поднялась и, шатаясь, отстранила руку соседки. Подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах перечной мяты от её пальто.
— Ты... — голос её был хриплым, разбитым, будто она неделю не пила воды. — Ты ведь... подруга Лиссы? Так?
Я кивнула, глотая ком в горле.
— Да. Я... Эсма. Мы работали вместе. Лисса... она помогла мне устроиться в замок.
В её глазах что-то дрогнуло. Надежда? Отчаяние? Она внезапно схватила меня за руки — так цепко, что лёд её рук проник под кожу.
— Эсма... — прошептала она, и сорвалась на рыдание. Притянула меня к себе и обняла. Её тело дрожало мелкой дрожью. — Они не будут её искать! — выдохнула она мне в плечо. — Городские сыщики... им плевать! Какая-то бедная чародейка-цветочница... никому не нужна! Говорят, с любовником сбежала… Но ты же знаешь, какая она. Должна знать!
— Знаю, конечно, знаю!
— Нет у неё никакого любовника! — отчаянно крикнула она. — Моя дочь... она жива, я чувствую! Она... С ней что-то случилось… и ей страшно! Я не знаю... не знаю, что делать! Эсма…
Её слова бились о барабанные перепонки, смешиваясь с моим собственным учащённым сердцебиением. Я осторожно высвободилась из объятий, держа её за плечи, пытаясь поймать взгляд.
— Расскажите мне, — попросила я, стараясь говорить чётко, спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Всё, что помните. Когда вы видели её в последний раз? Что она говорила? Что-то необычное?
Женщина всхлипнула, вытерла лицо грязной ладонью. Дыхание было прерывистым.
— Не мучай ты её… — начала соседка.
— Не надо, я хочу поговорить. — остановила её мать Лиссы. — Ничего... ничего особенного. После полудня моя доченька вернулась с рынка... усталая, но довольная. Продала почти всё. И... — она запнулась, будто вспомнив что-то. — И показала... вот это. — Она судорожно порылась в кармане пальто и вытащила маленький предмет. Тусклый кулон на тонкой цепочке. Камень в нём был тёмным, почти чёрным, с едва заметными прожилками глубокого красного. Он казался безжизненным, но от него веяло странной, тяжёлой холодностью. — Ей заплатили этим за последний букет. Незнакомец какой-то... богато одетый, сказала. Не местный. Она не хотела брать, он настаивал... Говорил, это дорогой камень. Лисса хотела завтра узнать, сколько он стоит... может, продать. Долги-то надо отдавать…
Я взяла кулон. Камень был гладким, холодным. По руке пробежали мурашки.
— И что потом?
— Потом... — мать Лиссы заломила руки. — Потом она сказала, что сбегает в замок. Узнать у госпожи Хельги, сколько цветов потребуется утром для украшения дома. И... и хотела ещё раз заглянуть сюда, на рынок, перед тем как домой. Проверить, всё ли убрала, подготовить корзины к утру. Вот... вот и весь план. — Её голос снова задрожал. — Но домой... домой она не пришла, Эсма! Никто её больше не видел! А эти... эти сыщики! — В её глазах вспыхнула ярость, смешанная с бессилием. — Сбежала с любовником! Но это невозможно! Она... такая хорошая девочка! Трудяга! Меня любит! О лавке заботится! Она бы никогда! Никогда так не поступила!
Её крик, полный боли и несправедливости, пронзил затихший рыночный переулок. Соседки перешёптывались, бросая на нас косые взгляды.
— Конечно, никогда! Не могла она так поступить! — уговаривала я тётю… А какое у неё имя? Как так вышло, что я дружила с Лиссой больше месяца и не знала имени её матери? Я сжала кулон в кулаке. Холод камня жёг ладонь.
— Я... я попробую узнать что-нибудь, — сказала я тихо, но твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — В замке. Может, кто-то видел её вчера вечером. Простите, а как вас зовут?
Надежда, слабая и дрожащая, мелькнула в её взгляде. Она снова схватила мою руку.
— Я Клара. Узнай, Эсма! Пожалуйста, не бросай меня!
Я кивнула, сунула кулон в карман пальто. Время стремительно текло сквозь пальцы. Два часа Хельги истекли. Мысль о замке, о Ванторне, о его тяжёлом, всевидящем взгляде, угнетала. Но оставить Лиссу? Пустить всё на самотёк? Нет. Не после этого разговора.
Я бросилась обратно в гору, к замку, как загнанный зверь. Ноги горели, лёгкие рвало на части.
И всё-таки я опоздала. Сильно. Метнулась к чёрному ходу на кухню, надеясь проскользнуть незамеченной. Тщетно.
— Эсма. — Голос госпожи Хельги разрезал суматоху.
Она стояла в дверях. Птичьи глаза прищурены. Связка ключей на поясе на миг показалась оружием. — Два часа. Ровно. — Она медленно подошла. — Где ты шлялась?
Я опустила взгляд, пытаясь сглотнуть.
— Я... я задержалась, госпожа Хельга. Мать Лиссы... она в таком состоянии... Я не могла просто уйти...
— Состояние матери цветочницы, — отрезала Хельга, — не отменяет твоих обязанностей, служанка. Ты нарушила приказ. И теперь... — её взгляд скользнул по моему растрёпанному виду, по грязному подолу пальто, — ты явилась в таком виде в замок господина Ванторна. Это верх неуважения.
