«Накорми Эда перед прогулкой»,

«Убери пыль в кабинете, но не трогай вещи на столе»,

«Не заходи в большой кабинет без надобности».

Каждое подобное указание он произносил, не глядя на меня, словно обращался в пустоту. А каждое слово отзывалось во мне глухой, ноющей болью.

Я ловила себя на том, что замирала, едва услышав глухой стук его каблуков по каменным плитам за дверью, и всё сильнее надеялась на случайную встречу.

Вейдрич, напротив, возникал словно из ниоткуда — то в дверном проёме, то в конце тёмного коридора, то в саду или на кухне. Порой его пристальный, изучающий взгляд, полный неведомого мне смысла, заставлял невольно сжиматься. В другие минуты он мог смотреть так долго и пронзительно, что казалось: он обдумывает нечто важное, пытается принять трудное решение.

Порой Вейдрич заговаривал со мной, появляясь почти неслышно. Его вопросы о моём прошлом то звучали двусмысленно и настороженно, словно расставленные ловушки, то вдруг обнажали неожиданную искренность, оставляя во мне сомнение: где истина, а где игра?

Слуги по-прежнему обходили меня стороной. Их быстрые, украдкой брошенные взгляды, полные немого подозрения, тяготили сильнее, чем открытая неприязнь. Они перешёптывались, но при моём появлении разговоры обрывались, и тишина, наступавшая следом, говорила больше любых слов.

А недавно произошло маленькое, но удивительное чудо. Марта, проходя мимо, незаметно вложила мне в руки что-то, аккуратно завёрнутое в чистую льняную тряпицу. Развернув подарок, я увидела ещё тёплый, душистый кусочек картофельного пирога, от которого поднимался пар. Кухарка не сказала ни слова — лишь коротко кивнула и поспешно отвернулась, делая вид, что с усердием протирает и без того безупречно чистый стол.

Но от этого простого, тихого жеста стало так тепло на душе, что от неожиданности на глаза навернулись слёзы. Я ела пирог в своей комнате, чувствуя его сладко-солёный вкус — солёный от слёз, сладкий от картофеля — и понимала: ещё не всё потеряно в этом холодном, чужом доме.

Моим главным утешением и смыслом стал Эд. Мы проводили с вместе очень много времени. Утром я помогала ему одеваться, днём мы читали книги с большими картинками, а затем я учила его буквам, аккуратно выводя их мелом на небольшой грифельной доске. Он оказался смышлёным и сообразительным мальчиком, схватывал всё на лету. Вскоре Эд уже сам, сосредоточенно нахмурив бровки, складывал из деревянных кубиков с выжженными буквами короткие слова: «кот», «дом», «сад», «папа». Его лицо, обычно бледное и напряжённое, озарялось радостной, горделивой улыбкой, и моё сердце сжималось от нежности.

Правда, каждый раз, когда кто-то, кроме меня или Ванторна, приближался к Эдварду, приступы ярости и страха повторялись, и никакие средства не могли облегчить его состояние. Именно поэтому во время прогулок наши запястья оставались связаны магической ленточкой.

Ванторн, хоть и избегал меня, пристально наблюдал за нами. Не раз я замечала его высокую, неподвижную фигуру в окне кабинета на втором этаже, которое выходило в сад. Он стоял, заложив руки за спину, следя за тем, как мы с Эдом играем или как он старательно выводит палочкой буквы на земле. По его лицу, затенённому оконным проёмом, было невозможно понять, что он думает. Но молчаливое доверие ко мне было важнее любых слов. Без лишних указаний он позволял нам покидать террасу и гулять по самым отдалённым садовым дорожкам.

Поиски могущественной ведьмы продвигались… почти никак. Сколько я перечитала книг в большом кабинете, сколько изучила летописей — нигде не нашла стоящей информации. Ванторн заказал Книгу рода Пустошей из дворца, и мы ждали её с тихой надеждой, хотя особенно рассчитывать на прояснение ситуации не приходилось. Страшно признавать, но вряд ли в нашем роду остались ещё ведьмы, кроме меня.

Расследование пропажи чародеек, казалось, окончательно зашло в тупик. Ванторн был непоколебимо уверен в своей теории: по его мнению, артефакт мог извлекать саму жизненную сущность, душу жертвы, и отправлять её в особое, иное магическое измерение. Для чего? Неизвестно. Он проводил дни напролёт в большом кабинете, окружённый грудами древних, потрёпанных фолиантов в потёртых кожаных переплётах, пытаясь найти в них хоть малейшее подтверждение своим догадкам.

Вейдрич же цинично посмеивался над ним, называя эти изыскания «пыльными фантазиями скучающего охотника» и настаивая, что мы имеем дело лишь с банальным, хоть и тщательно организованным похищением девушек и шарлатанскими амулетами. Их приглушённые споры доносились через тяжёлую дубовую дверь кабинета, и я ощущала, как это непрерывное противостояние наполняет дом невидимым, но ощутимым напряжением.

Однажды в самые первые дни осени, когда утренний воздух стал прохладным, а листья на клёнах у восточной ограды покрылись жёлтой бахромой, Ванторн собрался ехать к оракулу в Эсфиру. Он говорил об этом Вейдричу, стоя в просторной прихожей и поправляя пряжку на длинном тёмно-сером плаще.

Я спускалась по широкой лестнице, оставив Эда запертым в комнате и поручив за ним присмотреть молоденькой служанке — конечно, не заходя внутрь его комнаты.

— Я тоже хочу поехать, — вырвалось у меня.

Оба резко обернулись. Вейдрич медленно поднял бровь, на его губах заиграла язвительная усмешка. Ванторн же посмотрел на меня прямо — впервые за долгие дни. Его взгляд был тяжёлым, пристальным и холодно оценивающим.

— Зачем? — коротко спросил он.

— Я могу помочь, — сказала я, чувствуя, как горят щёки под его взглядом. — Возможно, замечу какую-то деталь, которую другие упустят. И… просто хочу поехать.

Он молчал несколько секунд, и я уже готовилась к отказу. Но хозяин, к моему изумлению, кивнул:

— Хорошо. Оденься потеплее.

***

Утренний воздух обжёг лёгкие, заставив меня вздрогнуть и плотнее завернуться в плащ. Осень в этом году пришла слишком стремительно, будто торопилась вытеснить остатки лета. А я ведь так и не успела им насладиться.

Когда я жила на каторжном острове, в мыслях рисовала себе другие миры: вот я иду по полю, ногами утопая в одуванчиках, а вот собираю ракушки на берегу тёплого моря. Тогда я жаждала свободы, верила, что именно она подарит мне все эти картины.

Но теперь, когда побег остался позади, я так и не смогла вкусить того, о чём грезила. То ли потому, что реальность всегда проще мечты, то ли потому, что настоящей свободы я так и не обрела. Кто знает…

Ванторн что-то вполголоса говорил Филиппу, который пригнал к главному входу чисто вымытого пегаса. Филипп избегал моего взгляда, словно в нём было то, чего он не хотел видеть.

А вот Карст, проходя мимо с щёткой, остановился на миг. Его тёплый, чуть усталый взгляд скользнул по мне, и морщинистая ладонь мягко легла на плечо.

Когда Филипп ушёл, сердце болезненно сжалось, и я едва удержала слёзы.

Этот простой, невинный жест не ускользнул от внимания обоих охотников.

— Знаешь, пташка, я, пожалуй, передумал, — протянул Вейдрич. В его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк. — Есть у меня дела в другом конце города. Личные. Скучные, скорее всего. Но если хочешь составить компанию... кто знает, может, там найдётся что-то и для тебя интересное.

Я застыла, ошарашенная этим внезапным предложением.

— Эсма едет со мной, — раздался низкий, глухой голос Ванторна. В нём слышалась неприкрытая угроза. Он резко обернулся к Вейдричу и посмотрел из-под нахмуренных бровей. Всё его тело напряглось, как у хищника, готового к прыжку.

Вейдрич медленно, почти театрально склонил голову набок.

— Любопытно, — протянул он с ядовитой насмешкой. — Буквально несколько минут назад ты и не собирался брать её с собой. А теперь вдруг она тебе нужна? Хм.

Он не стал спорить дальше. Только бросил на меня ещё один многозначительный взгляд, развернулся и растворился в утреннем тумане, словно тень.

Как только Вейдрич скрылся из виду, мы сели в пегаса. Тот взревел и сорвался с места так резко, что я едва не соскользнула с сиденья.