— Рассказать сказку? — прошептала я. — Давным-давно в далёком королевстве, жил принц. Но злая колдунья наложила на него проклятие. Из-за этого проклятья он иногда… менялся. Становился другим. Злым. И тогда его заперли в высокой башне, чтобы он никому не навредил.
Я сделала паузу. За дверью — тишина.
— Принц был очень одинок. Он думал, что все о нём забыли. Но однажды к башне пришла фея. Она не испугалась его. Напротив — он ей даже понравился. С тех пор она навещала его снова и снова. Садилась у двери и рассказывала истории. А принц стал ждать её прихода. Ждал, слушал, старался не шуметь… Потому что знал: если он будет умницей, фея, может быть, однажды откроет дверь, войдёт внутрь… и проведёт по его волосам тёплой, ласковой рукой.
Слова слетали с губ легко, и я, сама того не замечая, начинала верить в эту историю. Казалось, принц из сказки — это и есть мальчик за дверью. Почему — я не знала. Просто чувствовала.
— Я тоже обещаю, — сказала я тихо. — Если ты будешь умницей… если постараешься сдерживать ту… другую часть себя… в следующий раз я открою дверь. И мы сможем увидеть друг друга. Договорились?
Тишина. Долгая.
А потом — один-единственный, едва слышный стук.
Сердце болезненно сжалось от щемящей жалости и странной, хрупкой надежды. Может быть… ему всё ещё можно помочь. Если только найти способ.
***
Когда солнце перевалило за середину неба, я вышла из запретного крыла и с удивлением почувствовала странное облегчение. Мальчик успокоился. Хоть что-то удалось. Но впереди меня ждал другой, не менее трудный фронт — кухня.
У дверей меня встретил запах свежеиспечённого хлеба и кипящего бульона. Изнутри доносился гул голосов, звон посуды — обычная кухонная суета.
Марта месила тесто. Том, с лицом вечного мученика, ковырялся в ведре с картошкой. Оливия вытирала тарелки. Ганс расставлял по вазам свежесрезанные розы. Мартен чистил столовое серебро. А госпожа Хельга стояла у весов с выражением полководца, готовящегося к решающей битве.
Но стоило мне переступить порог, как шум вдруг оборвался. Все замолчали и уставились на меня. Щёки вспыхнули.
— Доброе утро, — пролепетала я, заходя. — Чем помочь?
Первой молчание нарушила госпожа Хельга. Она отложила весы и выпрямилась, вытянувшись во весь рост. Птичьи глазки сверкнули холодком, ключи на поясе звякнули.
— Помочь? — её голос был сух, как осенний лист. — Благодарю за предложение, Эсма. Но мы не смеем тебя обременять. Твоё место… теперь явно не здесь.
В интонации ясно читалось: в хозяйской спальне.
Оливия, стоявшая рядом, сглотнула. В её взгляде мелькнуло нечто — зависть, слишком острая, чтобы получилось быстро её скрыть. Она тут же опустила глаза, но я успела заметить, как губы её сжались в тонкую, напряжённую линию.
Марта тем временем хлопнула ладонью по тесту — в воздух взметнулось облачко муки. Её добродушное, круглое лицо потемнело.
— Дочка, — заговорила она, и в голосе звучала искренняя забота. — Да ты вся… Да посмотри на себя! Синяки, царапины… — Она махнула рукой в мою сторону. — И спать в… в господских покоях… Это ж непристойно! Нехорошо девушке такое позволять! Нехорошо… — Она покачала головой, прищурившись: — Неужели он тебя… бил? Или… что похуже?.. Он не извращенец, часом?
Жар бросился в лицо.
— Марта! Нет! Ты не понимаешь! — вырвалось у меня. — С хозяином у меня ничего… такого… нет! Просто… есть причины. Важные причины, почему я ночую там. Но я не могу о них рассказать. Честное слово!
— Какие же причины, дитя? — не отступала Марта, приближаясь. — Если не… э-э… отношения, то что? Не может же служанка просто так…
— Я не могу сказать! — повторила я, чувствуя, как попадаю в ловушку. Любые объяснения прозвучат как оправдания или ложь. — Поверьте, всё не так, как вы думаете. Хозяин… он просто…
Я прикусила язык — одно неосторожное слово, и всё станет только хуже.
— Булочки! — голос Тома неожиданно пробил тягостную тишину. Он смотрел на меня большими, вечно удивлёнными глазами. — Ты давно не пекла булочки, Эсма. Они были самые вкусные. Или теперь тебе не до нас?
Сердце дрогнуло.
— Обещаю, Том, — сказала я, стараясь улыбнуться, хоть и вышло это с трудом. — Как только появится возможность, испеку целую гору. С изюмом и корицей.
Ганс, подравнивая стебли роз, только хмыкнул. Мартен, сверкая холодными глазами из-под нависших бровей, молчал, но его взгляд кричал громче любых слов.
Хельга фыркнула, взяла весы и снова погрузилась в расчёты, всем своим видом давая понять, что разговор окончен, а моё присутствие — неуместно.
Яснее некуда: никто здесь мне не верит.
Каждый из них — по-своему — уже вынес приговор. Для них я либо любовница хозяина, либо нечто ещё более странное и подозрительное. А значит, я выпадаю из привычной для них картины мира.
Я развернулась и вышла, чувствуя на спине колючие взгляды.
День тоскливо увяз в собственном неспешном течении. До самого вечера я просидела в кабинете Ванторна, упрямо удерживая перед собой книгу, но буквы плыли, теряли смысл, разбивались о внутреннюю пустоту. Какая теперь разница, что он больше меня не запирал? Всё равно идти некуда. Лучше бы я рискнула пробраться в большой кабинет — там хотя бы хранились интересные книги и старые документы.
Но если хозяин узнает, что я выходила…
Интересно, почему он ушёл, оставив дверь незапертой? Начал мне доверять? Сомневаюсь.
Или решил, что я слишком слаба, чтобы встать с кровати? Тоже маловероятно.
Тогда остаётся только одно… Неужели он меня проверяет?
По спине пробежал холодок.
В теле до сих пор ощущались остатки яда и тяжесть пережитого стресса. Глухая боль в висках, ломота в плечах. Мысли путались, то и дело перескакивая с одного события на другое: мальчик в запретном крыле, лица на кухне — настороженные, холодные, вопрос Ванторна о красном цвете, его руки...
Воспоминание о вчерашней близости, о моём неловком порыве в горячечном бреду, вдруг всплыло так ярко, что щёки запылали. Только бы это оказалось сном!
Я бросила взгляд на кровать в спальне — мою тюрьму и временное убежище. Не решалась лечь. Она казалась слишком большой. Слишком чужой. Слишком… пропитанной его присутствием.
Я снова уткнулась в книгу.
Когда за окнами сгустилось сумрачное марево, в коридоре раздались шаги. Через мгновение дверь спальни распахнулась — на пороге стоял Рейнар Ванторн.
Но в каком состоянии он был...
***
Тёмный плащ порвался в нескольких местах, ткань пропиталась кровью. Много крови. Она сочилась из глубокого разреза на щеке, стекала на перчатки, впитывалась в рукав плаща. Ванторн тяжело дышал, опираясь одной рукой о дверной косяк.
Но страшнее был его взгляд.
Обычно холодный, пронзительный — теперь он пылал. В глазах бушевал незнакомый, дикий огонь. Он смотрел прямо на меня, и этот взгляд, переполненный первобытной болью, пригвоздил меня к месту крепче любого заклятия.
— Что с вами? — вырвалось у меня.
— Всё хорошо, — прозвучал не то голос, не то хрип.
Хозяин сделал шаг и пошатнулся. Колени предательски подкосились, и он начал медленно оседать на пол. Я бросилась вперёд, едва успев подхватить его под тяжёлые, бессильно падающие плечи. Вес его тела навалился на меня, сбив с ног. Мы рухнули вместе — прямо на ковёр перед камином.
Он — без сознания, истекающий кровью.
Я — оглушённая, в ужасе, чувствуя под пальцами липкую теплоту его ран и невыносимый жар, исходящий от тела, словно от раскалённой печи.
Я с трудом выбралась из-под него. О том, чтобы перетащить его на постель, не могло быть и речи — я просто не смогла бы его поднять.
Вскочила, схватила кувшин с водой и несколько полотенец из умывальника. Руки дрожали, когда я попыталась расстегнуть рубашку, добраться до ран под тяжёлой, пропитанной кровью тканью. Материя прилипла к коже, словно не желала отпускать.
Я смочила полотенце и осторожно начала промакивать кровь. На плече зиял глубокий порез, ещё один — ниже, на боку. Рваные, грязные раны, пропитанные болью.
