По крайней мере я на это очень надеялась. В любом случае, лучшего шанса для побега, чем в отсутствие двух сильнейших драу империи, не будет. Кажется, пришло время проверить сколько у меня силы, и на что она способна!

Письмо я написала. Села так, чтобы Амет даже случайно не мог заглянуть, и вывела:

«Мама, не поддавайся на шантаж. Будь уверена, сейчас я уже на свободе. Вышли людей к границе, я буду отправлять огненные шары в небо, чтобы они смогли меня найти».

Бумагу я свернула и вложила в сложенный плотный лист из альбома. Нарисовала мамин знак и зачаровала — послание сгорит, если его попытается открыть кто-то другой.

Потом я задумчиво посмотрела на наблюдающего за моими действиями Амета, вздохнула и написала новую записку:

«Мне нужно платье. Закрытое и простое. Без тебя я не буду чувствовать себя в безопасности».

— Все принесут, — медленно произнес Амет. — И если нужно что-то еще — напиши.

«Деньги и лошадь», — мысленно усмехнулась я.

— Эни, — продолжил наследник, — если ты задумала сбежать, то лучше забудь. Дворец зачарован. Стены, двери, окна. И зачаровывали его давно, чуть ли не первые драу. Никто из существующих не пробьется, даже дядя.

«Посмотрим».

Но в груди похолодело. Княжеский замок тоже строили первые, и пара моих вспышек непослушного дара, случившихся внутри, не причинили стенам ни малейшего вреда, хотя мебель, обои и ковры просто испарились.

«Посмотрим», — повторила, уговаривая себя.

Утро я встретила в странном настроении. Смотрела сквозь ресницы в спину уходящего Амета и думала о том, что возможно никогда его больше не увижу. И от того внутри появилось странное чувство — словно струна, которая натягивалась все сильнее, грозя или порваться, или вырваться из груди вместе с сердцем.

Я поднялась сразу, как за наследником закрылась дверь. Слабость накатила душнотой, который почти сразу сменился ознобом. В глазах потемнело, и пришлось стоять, держась за изголовье, до тех пор, пока головокружение не отступило. Потом медленно и осторожно я побрела в уборную.

Замерла, разглядывая свое отражение над мраморной чашей. Золотистые волосы потускнели, радужная оболочка выцвела настолько, что почти сливалась с белками глаз. Зрачок неестественно расширился. Ключицы, обтянутые бледной кожей, выглядели как птичьи кости.

— Красотка, — прокаркала я. Собственный голос испугал еще больше, чем вид. Я торопливо напилась и начала говорить всякую ерунду, лишь бы отвыкшие от нагрузки голосовые связки начали работать как раньше. — Ничего. Скоро все будет хорошо. Я вырвусь из этого места, какие бы первые его не строили. Вернусь домой, все расскажу маме, и мы спрячем Нику. Малахару она не достанется. И уж тем более ему не достанется моя дочь. Я вообще не планирую заводить ребенка в ближайшие десять лет!

Голос возвращался. Сначала хриплый, колючий и неестественный, потом словно сорванный и больной. Потом я устала и решила, что он звучит достаточно нормально, чтобы от меня не шарахались люди, к которым мне придется обращаться за помощью.

Пока я умывалась и занималась вокальными упражнениями, в гостиной появился поднос с едой и платье. Закрытое и простое, как я просила, вот только пошитое из очень приметной ткани — золотисто-белой, парчовой, с обильной вышивкой. Пришлось надеть его и перетянуть широким поясом, потому что иначе оно висело на мне хуже чем покрывало, цеплялось за мебель, натирало и вообще! В сорочке ходить по жаре было гораздо приятнее!

Амет пришел попрощаться.

— Поешь, — попросил в очередной раз. — В голодовке больше нет смысла.

«С чего бы мне верить? Может как раз там снотворное, чтобы я уснула и не причиняла лишних сложностей?»

— Береги себя, — Амет снял с моих коленей альбом, осторожно разжал стиснутые пальцы и убрал в сторону грифель. — Ты вернешься домой, обещаю.

«Мне не нужна твоя помощь», — я вильнула взглядом, лишь бы не смотреть в его глаза. Но от тона, нежных прикосновений и отчаяния, которое я все же успела увидеть, стало неуютно — страшно, грустно и тепло одновременно.

Спустя час я смотрела как отъезжает имперская делегация. Две кареты, три десятка стражников и двое конных, которых невозможно было перепутать со стражниками. Амет на красивом белом коне стоял чуть в стороне и смотрел в мое окно. Даже когда отряд тронулся, наследник отправил коня следом, а сам извернулся в седле и не отрывал взгляда до тех пор, пока не скрылся за воротами.

В платье было душно, в комнате — жарко, а время, которое я отвела на то, чтобы отряд уехал подальше, тянулось невыносимо долго. Я слонялась по спальне, раз за разом повторяя свой нехитрый план — вырваться, добраться до города, продать серьги и перстень, купить лошадь и скакать к границе.

Слабость бежала липким потом по спине, застилала темнотой глаза. Время от времени я хваталась за стену, пережидая головокружение. Хотела залезть в бассейн, но представила, как буду натягивать на мокрое тело колючее жесткое платье, и передумала.

Когда принесли обед, я решила что время настало. Дождалась, пока служанка отойдет подальше, собрала в ладони силу и шарахнула по двери. На резной створке не появилось даже ожога.

— Не жалей! — прорычала сама себе и ударила с двух рук.

И еще. Еще! Двери, окна, стены. Сгорел тюль, обуглилась кровать, вместо кремовых ковриков на полу теперь чернели уродливые островки сажи. За дверьми шумели люди, крики раздавались и со двора — клубы едкого дыма не остались незамеченными.

Я задыхалась. От гари, от слез, от отчаяния. От чувства безысходности и собственного бессилия. От ненависти, злости и страха.

— Мамочка! — слезы катились из глаз, сажа забралась в горло. Я закашлялась, задохнулась, упала на колени. — Мама! Я хочу домой!

Воздух задрожал, потом застыл. Передо мной, укрытый за тонкой преградой — тоньше самого прозрачного тюля — был мамин рабочий кабинет. Мама сидела за столом, что-то писала, хмурилась. Рядом я видела знакомые лица — драу Триз, Аран, Тарн…

Преграда разорвалась с тихим, почти неслышимым треском. Так тихо и так легко рвется паутина. Позади распахнулась дверь, раздались истошные женские крики, но я уже шагнула вперед. Из черной пропитанной гарью спальни прямо на ковер в мамином кабинете.

Еле живая от усталости, слабости и едкого дыма в легких. Грязная и почти неузнаваемая. Но сияющая внутри как полуденное солнце! Правда солнце мгновенно заволокло тучами и я разрыдалась. Плакала, когда драу Триз схватил меня в охапку, когда нес по лестнице, когда Донна и Джули отмывали меня, срезав ножницами когда-то белое платье. Когда мама привела порталом драу Фирр, я уже могла только всхлипывать и икать.

— Прикажи нести ее кровь, — велела драу Фирр после быстрого осмотра.

Мама смотрела на меня в ужасе, который стремительно перерастал в ярость.

— Что они с тобой делали, детка? Как посмели⁈ Морили голодом⁈ Истязали⁈

«Вообще-то я сама справилась».

— Я объявила голодовку, — сказала слабым голосом. Мама замерла, разглядывая меня с непередаваемым выражением — ужаса стало больше, к нему добавилось ошеломление, но и ярость никуда не делась.

— З-зачем⁈

— Мне подлили снотворное перед похищением. Как я после этого могла прикасаться к еде?

— И когда ты собиралась это прекратить?

От ответа меня спас драу Триз, отправленный за флаконом и иглами.

— Сначала сюда, — драу Фирр пристроила наконечник иглы в солнечном сплетении. — Нужно запустить желудок. Потом здесь. Не скупись. Еще. И тут.

Я впервые испытала действие крови на себе. От места укола разбегалась теплая, почти жаркая волна, но боли она не причиняла, напротив — успокаивала, согревала.

— Мне достаточно, — попыталась отказаться от уколов в ослабленные мышцы, но драу Фирр была непреклонна.

— А вот теперь действительно достаточно, — решила она, когда осталась половина флакона.

Потом меня накормили процеженным овощным бульоном, который пришлось запить каким-то невыносимо кислым снадобьем. Закрыли тяжелыми шторами окна и велели отдыхать.