Дверь за ним не захлопывается; он закрывает ее медленно, как будто не хочет меня напугать. Как только дверь закрывается, я спешу запереть ее и закрепить на цепочку, прислоняясь к ней спиной.

Я соскальзываю на пол, слезы текут по моим горящим щекам, голова раскалывается, и на мгновение я ожидаю, что вот-вот начнутся рыдания. Но этого не происходит — вместо этого мой мозг гудит.

Что, если я действительно ранен? Должен ли я обратиться к врачу? И что мне сделать, чтобы наконец убрать этого мудака из своей жизни?

Я встаю, подхожу к холодильнику, открываю морозилку и беру упаковку замороженного горошка. Подхожу к дивану, беру телефон и делаю звонок, который мне следовало сделать давным-давно. Плюс, отправляю сообщение Анне. Она на какой-то вечеринке, и я ненавижу беспокоить, но мне пора научиться обращаться за помощью, когда она мне нужна. И сегодня вечером мне понадобится вся поддержка, которую я смогу получить.

***

ПИТЕР: Ты сука.

ПИТЕР: Судебный запрет? Против меня? Как ты смеешь!

ЗЛАТА: Привет, Питер.

ЗЛАТА: Второе письмо уже пришло?

Второе письмо от моего адвоката, в котором говорится, что я готов снять с него обвинения, если он будет соблюдать правила и воздержится от дальнейших контактов со мной сверх того, что необходимо для возврата денег, которые он мне должен. Точная сумма.

ПИТЕР: Я никогда ничего тебе не делал. У тебя нет доказательств обратного.

ЗЛАТА: Мой адвокат говорит, что мне не следует с вами разговаривать.

ЗЛАТА: Но она также говорит, что вы можете запросить полное полицейское досье. Вы найдете все это там.

С этими словами я положил трубку. Мне на самом деле все равно, попросит ли он на самом деле файл, но если он это сделает, то найдет медицинскую карту, в которой говорится, что я получил легкое сотрясение мозга, “полученное в результате удара тупым предметом по голове, при этом расположение и характер травмы соответствуют удару, нанесенному человеком, значительно более сильным и высоким, чем пациент”. И это не будет ложью, я посетил больницу в тот вечер, как только пришел в себя, рассказал персоналу, что именно произошло, а также сказал им, что после того, как я уйду отсюда, я отнесу медицинскую карту прямо в полицию.

Что я и сделал, так что вторым пунктом в досье будут мои показания, сделанные через несколько часов после нападения, которые я дал в полицейском участке. Муж Евы точно объяснил мне, что сказать, и даже позвонил в участок перед моим приходом, чтобы убедиться, что они были услужливы и дружелюбны. Только тогда я позволил Анне отвезти меня домой и поискать адвоката.

Эта часть была сложнее, с моей зарплатой учителя я не могу позволить себе дорогостоящие услуги адвоката, но Ева направила меня в организацию по оказанию помощи жертвам домашнего насилия. Они нашли для меня адвоката. Я почувствовала себя плохо, когда встретилась с ней. Не то чтобы я хотела преуменьшить то, что со мной произошло, но из того, что я узнала о ней, она помогала женщинам, которые прошли через ад. Мой единственный ядовитый бывший и пощечина, которая плохо закончилась, потому что я потеряла равновесие, казались крошечными по сравнению с этим.

“Твой бывший ударил тебя, это считается домашним насилием”, - твердо сказала она. “В любом случае, ты заслуживаешь защиты. Нет причин страдать только потому, что кто-то другой страдает больше.”

Она была непреклонна в преследовании людей, которые избивали своих самых близких, не только мужчин, которые били женщин, но и отчимов, издевающихся над детьми, и, судя по статье, которую я прочитал, даже одной женщины, которая запирала своего мужа в подвале и морила его голодом.

Она также сказала, что я наверняка получу свои деньги обратно:

“Хулиганы сжимаются, когда ты им противостоишь”, - такова была ее настоящая формулировка.

И теперь, сидя в своей гостиной, согревая руки кофе и уставившись в открытый ноутбук, я точно знаю, как использую эти деньги. Мои деньги.

С теплой мыслью я нажал на значок браузера и принялся выбирать место для проживания в Куршевеле, где в этом году пройдет финал чемпионата мира по футболу.

Пришло время устроить мой счастливый конец с мужчиной, который этого заслуживает.

Спросите Чемпиона

Куршевель, Франция

ЗЛАТА

Я не знаю, что скажу ему, когда мы встретимся.

Я знаю только, что пришла за ним.

Эта мысль продолжает кружить, пока я переношу вес на лыжи, преодолевая склон. Забор сотрясается от каждого коровьего колокольчика, от каждого удара толпы. Мы находимся где-то посередине крутизны, где курс меняется от “это выглядит спортивно” до “это глупо”. По телевизору трасса для слалома в Куршевеле выглядела как белая полоса с воткнутыми в нее цветными зубочистками. Лично это стена из отполированного льда.

Половина людей, прижатых к сетке, на лыжах, другая половина в ботинках, цепляющихся за шесты или друг за друга. Каждые несколько минут кто-нибудь проигрывает битву с гравитацией и соскальзывает на несколько метров вниз, размахивая руками, увлекая за собой двух других болельщиков в мешанине курток и лыж. Весь забор сотрясается от смеха и выкриков извинений, затем снова успокаивается.

Я упираюсь чуть сильнее. Я ни за что не присоединюсь к человеческой лавине до финала.

“Следующий на старте, нагрудник номер двенадцать, Кристиан Лейтингер”, - гремит диктор откуда-то снизу, голос отражается от деревьев.

Появляется следующий гонщик, и шум вокруг меня усиливается. Я всю жизнь смотрел слалом по телевизору. Я знаю ракурсы съемки, замедленную съемку, идеальное воспроизведение двух лучших поворотов. Однако здесь, наверху, это нечто совершенно другое.

На экране слалом — это танец: быстрые ноги, аккуратные дуги, немного брызг.

Здесь ворота выглядят так, словно пытаются убить людей.

Мужчина передо мной ударяет щитками на голени по пластику с такой силой, что у меня сжимаются зубы. Шесты трещат, панели откидываются назад, снег срывается с его лыж уродливыми кусками, звук скрежещущих лезвий по твердой ледяной поверхности достаточно громкий, чтобы быть услышанным над толпой. Верхняя часть тела лыжника почти неподвижна, ноги видны как в тумане. Он исчезает из поля моего зрения, и на секунду все, что я вижу, - это его шлем и заикающийся след, который он оставляет за собой.

“ Вау, ” бормочу я себе под нос. - Безумие.

Следующий хуже — в хорошем смысле. Даже с середины спуска по склону я чувствую, с какой силой он вдавливает лыжи в снег, как он едет на внешней лыже прямо к краю падения. Мое тело вздрагивает при каждом броске вслепую; я точно знаю, каково было бы моим квадрицепсам у этих ворот. Это брутально, эффективно, совсем не похоже на плавную элегантность, которую продают телевизоры.

Я загипнотизирован. Я никогда лично не был на чемпионате мира по слалому. Я думал, что понимаю это. Я этого не делал.

Комментатор перечисляет имена и расколы, и все это обрушивается на меня, когда цветные шлемы мелькают в моем окне на трассе. Я хлопаю, когда мимо проходят другие гонщики, звоню в маленький колокольчик, который Анна настояла, чтобы я взяла с собой, кричу, требуя случайные нагрудники, которые держатся изо всех сил. Я искренне увлечена гонкой; я не могу не увлечься. Но под одобрительные возгласы в моей груди слышится ровный гул.

Он все еще там, наверху.

Победа в первом забеге означает, что он выходит последним. Самое долгое ожидание, самое сильное давление. Время всех остальных на доске, между ним и глобусом ничего нет, кроме шестидесяти секунд и холма, который может сбить тебя с ног в любой момент.

Моя перчатка вибрирует. Я нащупываю телефон, прикрывая его бедром, чтобы не уронить на трассу для слалома. Сообщение Анны вспыхивает поверх размытой фотографии с финиша:

По телевизору говорят, что он уже выиграл "Глобус", не так ли? Не стоит нервничать, не так ли?