“А теперь, - гремит голос, - победитель общего зачета Кубка мира...”

Он достает его, просматривая статистику — старты, подиумы, общее количество очков — словно произнося заклинание. Мой взгляд остается прикованным к стеклу, сквозь которое пробивается свет.

“...и большой Хрустальный глобус достается… Fabio Baier!”

Если шум при пробеге был волной, то это лавина. Люди кричат мне в ухо, флажки бьют меня по шлему, ревут клаксоны. Снег под моими лыжами вибрирует от этого. Этого слишком много и совершенно достаточно.

Мужчина в темном пальто — вероятно, чиновник FIS - подходит с глобусом в обеих руках. Вблизи он меньше, чем кажется по телевизору, но плотнее и тяжелее. Такой штукой можно сломать ногу, уронив ее. Фабио слегка поворачивается к нему лицом, поднимает руки, и на секунду он выглядит почти осторожным. Даже нежным. Как будто он берет ребенка, а не кусок стекла.

Он обхватывает пальцами ножку и основание, широко расставив большие пальцы для равновесия. Они позируют для официальных фотографий — пожимают друг другу руки, улыбаются в объективы. Глобус ловит свет и отбрасывает яркие осколки обратно в толпу. На большом экране над ними его лицо заполняет кадр, глаза прищурены, щеки раскраснелись от усилий и холода, и, может быть, немного от попыток не заплакать.

Я никогда в жизни не был так рад чужому результату. Даже за друзей. Не ради Луки, не ради кого-либо из богов, за которыми я привыкла наблюдать со своего дивана с распечатанными рейтингами на коленях. Это другое. Это приземлилось где-то внутри, где долгое время была пустота, и я не знал об этом.

Он поднимает глобус.

Сначала на высоту груди, проверяя вес, затем выше, руки прямые, стеклянный шар над головой, австрийский флаг за спиной, весь стадион беснуется. Некоторые парни целуют ее. Он этого не делает. Он просто смотрит на нее и смеется, не веря, как будто не может быть уверен, что она все еще там, когда он кладет ее.

На экране его взгляд скользит по склону, сканируя море шлемов, флагов и линз. Он не может видеть меня, не совсем; я просто еще одна капля в этом беспорядке. Но на мгновение я притворяюсь, что он видит. Что какая-то часть его может чувствовать меня здесь, втиснутую в снег, с сердцем, бьющимся слишком быстро для человека, который не двигался уже десять минут.

О чем я вообще думал, отпуская этого парня?

Теперь вопрос звучит чище, без прежнего чувства стыда. Я точно знаю, о чем я думала: что я сломлена, что я не заслуживаю этого, что я только утащу его вниз — весь этот старый, знакомый мусор.

Не то чтобы эти мысли волшебным образом исчезли. Я все еще слышу их, как далеких комментаторов на канале, который мне больше не нужно смотреть.

Но, стоя здесь, слушая, как вся долина выкрикивает его имя, наблюдая, как он поднимает над головой год работы, я чувствую нечто большее.

Я могла бы забрать его себе.

Не как объект. Не как приз в конкурсе фанатов. Как... партнер. Человек, с которым я встречаюсь на одном уровне глаз, даже если его подиумы сделаны из стекла, а мои - из дешевого металла и чешского пива.

И я доберусь до него.

Уверенность встает на место внутри меня с таким же твердым щелчком, как ботинок встает на переплет. Никакой драмы. Никакого великого прозрения. Просто выбранная и принятая реплика.

На этот раз я не собираюсь портить собственное счастье, чтобы чувствовать себя морально опрятной. Я не собираюсь убегать, потому что боюсь, что потом будет больно. Мне позволено хотеть этого мужчину и пытаться сделать его счастливым. Быть счастливой с ним.

***

К тому времени, как отзвучал последний гимн и официальные лица начали расходиться, финиш превратился в медленно движущееся животное. Люди расходятся к пивным палаткам и автобусам, а другие устремляются к низкому отверстию в заборе, через которое выйдут гонщики. Охрана пытается выстроить толпу в ряд. Это не работает, этого никогда не происходит.

Я плетусь вместе с остальными, локти натыкаются друг на друга, жар стольких тел делает весенний воздух внезапно разреженным. Флажки бьют по моему шлему, чей-то колокольчик звенит прямо у меня в ухе. Я не отрываю взгляда от пропасти впереди, от полосы утоптанного снега, по которой они проедут.

Проходят первые ребята в низко надвинутых кепках. Они подписывают шляпы и флаги, наклоняются перед детьми и позируют для фотографий с людьми. Это хаос, но это знакомый хаос. Затем шум снова усиливается, на этот раз выше и грубее. Он приближается.

Шлемы и плечи двигаются передо мной, когда люди наклоняются. Телефоны стреляют, как лес. На секунду я теряю его из виду, затем вижу край его куртки — австрийско—красного цвета - и большой глобус, зажатый в одной руке, как футбольный мяч, который он украл и отказывается возвращать. Другая его рука занята: подписывает, машет, прикасается.

Мое сердце бьется так сильно, что я чуть не сбиваюсь с шага.

Двигайся, говорю я своим ногам. Они слушаются.

Я втискиваюсь бедром между двумя фанатами, которые слишком заняты, пытаясь сфокусировать свои камеры, чтобы заметить это. “ Извини, ” бормочу я, ныряя под флаг и переступая через сбившийся с пути ботинок. Забор сотрясается, когда кто-то позади меня наклоняется, и на мгновение я оказываюсь прижатой к нему, дыхание сбивается, лицо внезапно оказывается гораздо ближе к выездной полосе, чем я планировала.

Сейчас он прямо там, метр за метром преодолевает дистанцию, глобус засунут в карман, гоночный костюм все еще на нем, медаль поблескивает на груди. Вблизи он выглядит усталым до мозга костей — глаза чуть темнее, улыбка слишком широкая, чтобы ее можно было полностью контролировать. Макс на полшага отстает от него, руки полны запасных лыж и случайных подарков, которые им подсовывают люди.

“Фабио! Фабио, сюда! Фото, пожалуйста!” - кричат люди, протягивают телефоны, размахивают товарами. Он останавливается через каждые несколько шагов, берет кепку здесь, флаг там, подает знаки, позирует, продолжает двигаться.

Смешно думать, что я смогу на секунду завязать с ним в этой неразберихе.

И все же это лучшее вступление, чем сообщение, которое я не решаюсь отправить.

Он на расстоянии вытянутой руки от меня, когда я поднимаю телефон, пальцы внезапно становятся твердыми. Я наклоняюсь к нему, но не сильно — ровно настолько, чтобы мой голос не потерялся окончательно.

“ Мистер Байер, ” говорю я как можно нейтральнее. - Сделайте селфи, пожалуйста?

Он оборачивается на звук, автоматическая вежливая улыбка исчезает, когда он узнает мой голос, глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

На мгновение весь мир сужается до изумления в его глазах, когда он понимает, кто стоит по другую сторону забора.

Единственное Селфи, О Котором я Мечтала

ФАБИО

С тех пор, как мне вручили глобус, я был наполовину уверен, что собираюсь его уронить.

Он тяжелее, чем кажется по телевизору, и поверхность у него скользкая — холодная, идеально гладкая, маленькие выгравированные точки прилипают к моим перчаткам. Я держал его в руках, когда Лука разрешил мне в прошлом сезоне, но сейчас он кажется тяжелее.

Я глажу стеклянную поверхность и думаю, что это лучшая вещь, к которой я когда-либо прикасался. Затем появляется глупая мысль:

Лучшая вещь, к которой я когда-либо прикасался, была не холодной, а теплой. Это было не стекло, это была кожа. Ее кожа.

Злата мелькает в моей голове так сильно, что я почти пропускаю реплику фотографа. С тех пор как я приехал сюда, все было как в тумане, и у меня не было времени подумать о том, кто больше облажался, кто чему должен, кто от кого ушел. Но я намерен разобраться в этом.

“ Фабио, посмотри сюда! Еще один! Подними глобус повыше!

Я снова поднимаю его, плечи уже начинают ныть, и пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы не выглядеть идиоткой на каждой фотографии, которая будет напечатана завтра.