Марина этот взгляд поймала, рассмотрела и вернула владельцу без всякого ущерба для собственной нервной системы.

— Вы всем так улыбаетесь или мне сегодня особенно повезло?

— Только тем, кто красиво злится, — ответил Эдик. — А вы злитесь очень убедительно. Даже идти хочется рядом, чтобы не пропустить продолжение.

— Тогда соблюдайте дистанцию. Я могу не только красиво злиться, но и довольно точно махать локтями. Особенно когда голодная.

— Предупреждение принято. Но все-таки держитесь ближе к правой стороне дороги, там меньше корней. Мне бы не хотелось в первый день объяснять врачу, почему моя участница подвернула ногу из-за моего обаяния.

Марина посмотрела на него поверх очков, которые зачем-то взяла с собой на маршрут, хотя обычно надевала их только для чтения.

— Очень профессионально вы завернули хвастовство в заботу о безопасности. Сразу видно, штатный красавчик проекта. Наверняка вас ставят возле входа, когда приезжают новые группы, чтобы женщины не так сильно пугались палаток.

— Я не штатный красавчик, — с достоинством возразил Эдик. — Я специалист по адаптации.

Я тихо хмыкнула, за что тут же получила взгляд Максима.

Он шел слева от меня, чуть позади, но стоило дороге сузиться, как оказывался ближе.

— Дышите глубже, — сказал он. — Вы начали поднимать плечи. Так быстрее устанете.

— Я дышу, — отозвалась я. — Просто мой организм возмущен качеством отдыха и сейчас составляет официальную жалобу.

— Жалобу оформите вечером. Пока вдох носом, выдох ртом. Шаг немного короче, не пытайтесь держать темп тех, кто идет впереди.

— А я не пытаюсь. Я просто не хочу выглядеть человеком, который устал через три минуты после старта.

— Прошло двенадцать минут.

— Спасибо. Теперь мне гораздо легче. Вы очень меня поддержали, Максим.

— Я стараюсь говорить правду. Через три минуты вы еще шли нормально.

Я повернула к нему голову, собираясь возмутиться, но увидела легкое движение в уголке его губ. Он снова издевался с таким спокойным лицом, что доказать это в суде было бы невозможно. Ни один свидетель не подтвердил бы. Все сказали бы: мужчина просто сообщил время и оценил состояние участницы. А то, что мне хотелось толкнуть его в ближайший куст, являлось исключительно моей личной реакцией на его профессионализм.

— Дышим носом, выдыхаем ртом, — повторил он через несколько шагов. — И не разговариваем длинными предложениями, если дыхание уже сбивается.

— Я выдыхаю ненависть, так эффективнее.

— Пока работает. Продолжайте. Только ненависть тоже выдыхайте равномерно, без рывков.

Вот за это он меня и бесил. Ему можно было сказать что угодно — обозвать солдафоном, обвинить в преступлении против нормального отпуска, пожелать однажды оказаться на месте женщины, которая тащит продукты пять километров, — а он не вспыхивал, не повышал голос и не давал мне ни единого удобного повода записать его в грубые идиоты. Даже насмешки у него были спокойные, аккуратные и почему-то цепляли гораздо сильнее, чем обычное хамство.

Мне хотелось, чтобы Максим оказался человеком, которого легко ненавидеть. С людьми такого типа все понятно. Они говорят мерзость, ты отвечаешь, потом вычеркиваешь их из своей жизни и идешь дальше с чувством моральной победы. А этот шел рядом, следил, чтобы я не наступала на корни, не давал мне рвануть вслед за более быстрыми участницами и периодически напоминал пить воду. Ненависть отказывалась складываться в красивую конструкцию, потому что в каждом удобном месте Максим подкладывал под нее здравый смысл.

Лариса и Валера двигались метрах в десяти впереди. Лариса с самого начала пыталась разговорить своего инструктора, видимо, решила, что пять километров молчания для нее опаснее физической нагрузки. Валера держал ровный шаг, иногда посматривал на ее дыхание и отвечал спокойно, без раздражения, хотя поток вопросов у Ларисы мог испугать человека с менее устойчивой психикой.

— Я хочу понять, с кем мне придется провести четыре недели, — говорила она, размахивая рукой с бутылкой. — Вы всегда такой молчаливый или пока присматриваетесь? Может, у вас внутри идет сложный процесс знакомства, просто снаружи он никак не отражается? Я, например, когда присматриваюсь, задаю вопросы. Много вопросов. Люди иногда уходят, но это уже их решение.

— Я заметил, — ответил Валера.

— Что именно? Что я задаю вопросы или что люди уходят?

— И то и другое.

Я услышала, как Лариса шумно выдохнула, но по ее походке было видно: интерес только усилился. Любой другой мужчина уже попытался бы пошутить, заигрывать или хотя бы объяснить, что он просто сосредоточен на маршруте. Валера не пытался понравиться. Он шел рядом, вовремя придерживал ветки и коротко предупреждал о ямах. Для Ларисы, привыкшей брать людей напором, это было почти личным вызовом.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Раз вы решили экономить слова, я буду говорить за двоих. У меня большой запас. Я даже могу рассказывать вам о своей работе, бывшем однокласснике, который продавал фильтры для воды, и кошке тети Маши, хотя кошку я видела один раз. К вечеру вы сами попросите меня задавать короткие вопросы.

— Посмотрим.

— О, целое слово. Я добиваюсь прогресса.

Валера повернулся к ней, и даже с расстояния я заметила, как он слегка улыбнулся.

Лариса тоже заметила. После этого пошла бодрее.

Первые полтора километра дались мне терпимо. Дорога то поднималась, то выравнивалась, под ногами шуршали сухие иголки, пахло соснами и влажной землей. Я вспотела почти сразу, футболка прилипла между лопатками, под грудью стало жарко, а спортивный топ начал напоминать, что покупался в интернете по принципу «размер вроде мой, отзывы хорошие, женщина на фотографии улыбается». Женщина улыбалась зря. Через полчаса лямка впилась в плечо, резинка давила, а грудь при каждом более резком шаге пыталась жить по собственному графику.

Я старалась не думать об этом и упрямо смотрела вперед. На злости идти получалось проще. Злость выстраивала дорогу в короткие отрезки: дойти до поворота, до высокой сосны, до той женщины в синей футболке, которая сначала была далеко, а теперь шла всего в нескольких шагах. Я не собиралась никому ничего доказывать. По крайней мере, именно это повторяла себе, пока ускорялась всякий раз, когда впереди кто-то уходил дальше.

— Сбавьте темп, — сказал Максим.

— Я нормально иду.

— Сейчас — да. Через десять минут начнете задыхаться.

— Вы умеете предсказывать будущее? Тогда скажите сразу, будет ли вечером что-нибудь кроме гречки. Я готова терпеть ваши команды гораздо спокойнее, если в конце маршрута меня ждет хотя бы куриная ножка.

— Курица будет.

— Настоящая? Не измельченная до состояния грустной паровой котлеты?

— Насколько я знаю, курица обычно настоящая. Но готовить ее будете вы.

— Я приехала худеть, а попала в трудовой лагерь.

— Вы подписали программу с бытовыми нагрузками.

— Я подписывала документы после медицинского обследования, голодная и ослабленная. Любой хороший адвокат докажет, что я находилась под давлением обстоятельств.

Максим чуть повернул голову и посмотрел на меня внимательнее.

— Вы прихрамываете.

Я тут же выровняла шаг.

— Неправда.

— Правая нога. Уже минуты три ставите ее осторожнее.

— Просто здесь камни.

— Камни с обеих сторон, а бережете вы одну пятку. Остановитесь.

Он произнес это спокойно, но таким тоном, что спорить захотелось исключительно из принципа. Я сделала еще два шага, собираясь доказать, что все прекрасно, и тут пятку ощутимо обожгло. Новые кроссовки, которые дома казались мягкими, удобными и созданными специально для будущей спортивной жизни, решили показать характер. Видимо, им тоже назначили личного инструктора, и он оказался садистом.

— Тамара, — повторил Максим. — К обочине. Сейчас же.

— Я могу дойти до остановки вместе со всеми. Не надо устраивать чрезвычайное происшествие из-за одного кроссовка.