Впереди — дом с призраками прошлого, бабушкины архивы, новые улики и разговоры наверху, от которых даже метёлка смущается. Будет тепло, тревожно, смешно и немножко романтично.

Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение. Дальше — интереснее.

Спасибо за каждый отклик. Вы — лучшее, что может случиться с историей, которая начиналась с метёлки и заката на Рыночной улице.

Ваш автор — Анна Каляда

Верхний город встретил нас тишиной.

Я редко бывала в этом районе Эрлейма — разве что по особым заказам, когда клиент не желал спускаться на Рыночную улицу и требовал, чтобы артефактор явился лично. Здесь не кричали торговцы, не гремели ставнями, не пахло горячей выпечкой и кожей из соседней сапожной мастерской. Вместо этого — ровные мостовые, аккуратные палисадники и особняки, глядящие на улицу чистыми окнами, за которыми явно жили люди, не привыкшие себе в чём-либо отказывать.

Дом Инары Колль стоял чуть в стороне от основной линии, спрятанный за разросшимся кустом жасмина. Небольшой, двухэтажный, с мансардным окном, которое смотрело на улицу, как подбитый глаз. Видно было, что за домом когда-то ухаживали: краска на ставнях ещё не облупилась, а кованая калитка, хоть и запертая, висела ровно. Но поверх всего лежал тот особый налёт запустения, который появляется только там, где долго никто не живёт.

Рас достал ключ — тяжёлый, с гербовой печатью Магического порядка на бородке — и отпер калитку. Та открылась без скрипа.

— Дом опечатали после смерти хозяйки, — пояснил он, пропуская меня вперёд. — Но опись имущества не проводили — некому наследовать. Так что внутри всё должно быть так, как оставила Инара.

— Или так, как оставил тот, кто забрал артефакт после её смерти, — добавила я, переступая порог.

Внутри пахло пылью, сухими травами и чем-то ещё — сладковатым, почти приторным, как застоявшийся запах увядших цветов. Я сразу насторожилась: такие запахи редко появляются в домах просто так. Либо работала магия, либо здесь что-то умирало очень, очень медленно.

Прихожая была небольшой, но уютной: вешалка с одиноким плащом, маленькое зеркало в резной раме, под ним — столик, на котором сиротливо стояла пустая ваза. Я провела пальцем по краю столешницы — слой пыли в палец толщиной, а под ним — след, словно кто-то недавно провёл рукой, но не стёр до конца.

— Рас, — позвала я тихо. — Здесь кто-то был. Недавно.

Он мгновенно оказался рядом, взгляд стал жёстким.

— Вы уверены?

— Пыль потревожена. Видите — вот здесь, у вазы? След свежий. Может, неделя, может, две. Но точно не четыре месяца.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, двинулись дальше.

Гостиная встретила нас тем же запахом сладковатого увядания и полумраком — тяжёлые шторы были задёрнуты, и только узкая полоска света пробивалась в щель, разрезая комнату надвое. Я огляделась. Диван с вышитыми подушками, камин с горкой золы, книжный шкаф, заставленный томиками в потёртых переплётах. На журнальном столике — чашка с остатками чего-то, давно превратившегося в серую плесень. И ни одного цветка. При том что запах увядания стоял такой, будто где-то гнил целый букет.

— Чувствуете? — спросила я, останавливаясь посреди комнаты.

— Запах, — кивнул Рас. — Сладкий. Как похоронные лилии.

— Это магия, — я прикрыла глаза и потянулась своим даром, как бабушка учила: не смотреть, а слушать. И дом отозвался.

Сначала — тишиной, плотной и вязкой, как вата. А потом я услышала: слабый, почти на грани слышимости, ритмичный гул. Так гудит вытягивающее заклинание, оставленное без присмотра. Оно работало месяцами, и даже после смерти жертвы не затихло до конца — просто ушло в стены, в половицы, в сам воздух.

— Здесь что-то осталось, — прошептала я, не открывая глаз. — Не артефакт. След. Отголосок. Он… наверху. В спальне или в кабинете.

Рас двинулся к лестнице первым, и я пошла за ним, стараясь ступать бесшумно. Лестница скрипнула под его весом — один раз, второй, — и снова тишина.

Спальня Инары оказалась небольшой, с окном в сад и кроватью, застеленной выцветшим покрывалом. Прикроватный столик, лампа с оплывшим огарком, пустой графин. И — на подоконнике — маленькая шкатулка.

Я взяла её в руки. Простая деревянная коробочка с выцветшей бархатной обивкой внутри. В ней когда-то лежало украшение — на бархате осталась вмятина, повторяющая изгиб браслета. И запах — тот самый, сладкий, как увядающие лилии, — шёл именно отсюда.

— Браслет хранили здесь, — сказала я тихо. — Инара, наверное, снимала его на ночь. А потом кто-то забрал. После смерти.

Рас подошёл ближе и заглянул в шкатулку через моё плечо. Я почувствовала тепло его тела совсем рядом — он стоял непозволительно близко для простого напарника по расследованию. Но отстраняться не хотелось.

— Идём дальше, — сказала я, заставляя себя вернуться к делу. — Нужно найти хоть что-то с именем.

Кабинет Инары оказался ещё меньше спальни — крошечная комната с письменным столом у окна. Здесь было светлее: шторы кто-то задёрнул не до конца, и на столешницу падала полоса закатного солнца. Я сразу заметила дневник — тонкий, в тканевой обложке, с закладкой-ленточкой, свисающей с последних страниц. Он лежал на столе так, будто хозяйка только что вышла и вот-вот вернётся.

Я раскрыла его. Почерк Инары был округлым, женственным, с завитушками на заглавных буквах. Она писала о погоде, о чайной лавке, которую мечтала открыть, о подругах, о том, что наконец-то чувствует себя живой. Последние записи становились короче, строчки — неровнее.

А потом из дневника выпал сложенный листок.

Я подхватила его, не давая упасть на пол, и развернула. Это был не вложенный разворот — отдельный лист, вырванный откуда-то, с неровным краем. Бумага пожелтела, но рисунок на ней был чётким: «Эммина косичка». Скопированная небрежно, с ошибками в трёх петлях из пяти. Словно кто-то тренировался — и спрятал листок между страниц дневника.

— Рас, — позвала я, и голос дрогнул. — Посмотрите.

Он склонился над столом рядом со мной.

— Тот же узор, что на браслете леди Тиль, — сказал он тихо. — Только грязнее. Как черновик.

— Это не Инара рисовала, — я сравнила листок с дневниковой страницей. — Видите? Здесь — её рука, плавная, женственная. А здесь — чёткие, злые штрихи. Кто-то сидел за её столом, рисовал на вырванном листе и спрятал его в её дневник. Может быть, при ней. Может быть, она сама дала ему дневник посмотреть, не зная, что он прячет внутри.

— Тот, кому она доверяла, — медленно проговорил Рас. — «Твой друг».

Мы переглянулись, и в его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: холодок от того, насколько близко этот человек подобрался к своим жертвам. Он не просто дарил им артефакты. Он сидел у них дома, пил с ними чай, листал их дневники. И при этом методично убивал.

Я аккуратно сложила листок и убрала обратно в дневник, а дневник — в сумку.

— Это нужно сохранить. И проверить на магические отпечатки. Если он держал карандаш голыми руками, мог остаться след.

Остаток часа мы провели, методично обшаривая остальные комнаты, но ничего важнее дневника не нашли. Только в гостиной, засунутый между диванными подушками, обнаружился сложенный листок бумаги. Не письмо — короткая записка, написанная аккуратным, почти детским почерком.

«Дорогая Инара, я знаю, что тебе сейчас непросто. Пусть это маленькое украшение напоминает тебе: ты сильнее, чем думаешь. Носи его, и жизнь обязательно наладится. Твой друг.»

Подписи не было. Но почерк — резкий, угловатый, с сильным нажимом — был тем же, что и на выпавшем листке.

— Вот мы и познакомились поближе, — сказал Рас мрачно. — «Твой друг». Без имени, но с очень узнаваемым почерком.

— И доступом в дом, — добавила я. — Инара впускала его сама. Оставляла с дневником в кабинете. Он был своим.

Мы вышли из дома, когда солнце уже клонилось к закату. Жасминовый куст отбрасывал длинную тень, пахло пылью и увяданием — но теперь этот запах оставался за спиной, а впереди, на Рыночной улице, меня ждали живые люди и живые заботы.