— Выпил, — согласился он, покорно следуя за мной. — Немного. Или не немного. Я не считал. Я сидел дома. Пытался работать. А потом понял, что не могу. Не могу, Лирена.

Он опустился на стул для клиентов и закрыл лицо ладонями. Я присела рядом, всё ещё не до конца проснувшись, но уже встревоженная.

— Что случилось? — спросила я тихо. — Расскажи мне.

Он отнял руки от лица и посмотрел на меня. В его глазах стояла влага.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — сказал он. — То, что должен был рассказать уже давно. Ты имеешь право знать.

И он рассказал. Всё, что я уже знала — и чего не знала. Про отца, который умирает и мечтает увидеть сына женатым на достойной партии. Про Лилианну Женон, которую он никогда не любил и не собирался любить. Про договорённость между семьями, которая тянулась годами и которую он всегда считал пустой формальностью — пока отец не слёг. Про то, как лорд Женон уже разослал приглашения на королевский бал и планирует объявить о помолвке при всём дворе. Про то, что Рас ищет выход, но пока не нашёл.

— Я знала, — сказала я, когда он замолчал. — Про Лилианну. Про Женонов. Про бал.

Он уставился на меня:

— Знала? Откуда?

— Сплетни в Верхнем городе, — я слабо улыбнулась. — Ричи принесла ещё неделю назад. И леди Камилла в театре тоже намекала.

— И ты ничего не сказала?

— Я хотела услышать это от тебя. Не от Ричи. Не от Камиллы. От тебя.

Он опустил голову и сжал мои ладони. Я чувствовала, как дрожат его пальцы.

— Я хотел прийти к тебе уже с решением, — сказал он глухо. — С готовым выходом. Но выхода нет. Я не могу предать отца. И не могу предать тебя.

Я встала, подошла к нему и положила ладонь на его плечо.

— Ты не обязан выбирать прямо сейчас, — сказала я. — Но ты должен понять, чего хочешь ты сам. Не отец. Не Женоны. Ты.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Я хочу тебя, — сказал он просто. — Я хочу быть с тобой. Всё остальное — детали.

— Тогда мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Он слабо улыбнулся и притянул меня к себе. Его руки обвили мою талию, мои пальцы запутались в его волосах. От него пахло вином, усталостью и всё тем же дождём, который я помнила с первой встречи.

— Я скучал по тебе, — прошептал он мне в волосы. — Так скучал, что не мог спать.

— Я тоже скучала.

Мы поднялись наверх. В квартирке было темно, только лунный вьюнок тихо позвякивал на подоконнике. Я зажгла одну свечу. Одной было достаточно.

Он стоял у окна, глядя на меня, и в этом полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора. Я подошла и начала расстёгивать его рубашку — медленно, пуговица за пуговицей.

— Лирена, — выдохнул он, когда рубашка соскользнула на пол.

— Молчи, — сказала я. — Просто будь здесь.

И он был.

В этот раз всё было иначе — тихо, медленно, почти торжественно. Он касался меня так, будто я была хрупкой, будто каждое прикосновение было извинением и обещанием одновременно. Мы двигались в такт дыханию, и его губы то касались моего виска, то замирали на ключице, то шептали слова, которые я не разбирала, но чувствовала всей кожей.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю. Несмотря ни на что.

После мы лежали, переплетясь ногами, и молчали. За окном пели сверчки. Лунный вьюнок затих. Я чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит.

— Останься, — сказала я.

— Я никуда не ухожу.

И впервые за долгое время я ему поверила.

Утром его уже не было. На подушке лежала записка — несколько строк, написанных чётким, почти канцелярским почерком:

«Лирена, я должен уйти рано — дела в управлении. Не хотел тебя будить. Спасибо за вчерашнее. За всё. И за то, что слушала. Я обещаю: мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Р.»

Я перечитала записку дважды и прижала её к груди. До королевского бала оставалось три дня. И где-то в глубине души я чувствовала, что этот день изменит всё. Но теперь у меня было то, чего не было раньше. Его слова. Его правда. Его любовь. И надежда.

Утро наступило рано. Солнце заливало квартирку светом, лунный вьюнок мелодично позвякивал на подоконнике, а где-то внизу, в лавке, метёлка чихнула синими искрами — кажется, просто для порядка. Я лежала в постели и смотрела в потолок.

В голове было странное ощущение — словно кто-то протёр запылённое стекло, и мир стал чётче. Яснее. Я думала о прошлой ночи. О том, как Рас стоял на пороге — пьяный, разбитый, потерянный. О том, как он признался мне в любви — заплетающимся языком, с влажными глазами и запахом вина. И о том, как потом, наверху, он был нежен и тих, и каждое его прикосновение говорило больше, чем слова.

Я перевернулась на бок и посмотрела на подушку, где ещё несколько часов назад лежала его голова. На душе было странно. Двойственно. С одной стороны — я была рада, что он наконец-то рассказал мне правду. О Женонах, о Лилианне, о своём отце. Это то, чего я ждала все эти дни. То, о чём догадывалась, но не решалась спросить. И он пришёл. Пусть пьяный, пусть посреди ночи, но пришёл. И сказал.

С другой стороны — он пришёл пьяный. Пьяный признался в любви. Пьяный просил прощения. И где-то в глубине души я не могла отделаться от мысли: а сказал бы он всё это трезвым? Или ему понадобилось вино, чтобы набраться смелости? И что это говорит о нас?

Я села на кровати и потёрла глаза. Хватит. Что сделано, то сделано. Он сказал правду — и это главное. Остальное мы решим. Вместе. Как он обещал.

Я спустилась в лавку и принялась за утренние дела. Полила герань. Проверила амулеты на витрине. Заварила свежий чай с мятой — на этот раз две кружки, потому что был день Ричи, и я знала, что она заглянет. Метёлка, наученная горьким опытом, тихо сидела в углу и даже не пыталась разбрасывать счета. Я погладила её по прутьям и сказала:

— Вот так и сиди. Молодец. Учишься.

Она чихнула — кажется, с достоинством.

Ричи ворвалась в лавку около полудня. Но сегодня она была не одна — за её спиной маячила Роззи с корзинкой в руках и загадочным выражением лица. У обеих был такой вид, будто они что-то задумали.

— Доброе утро! — провозгласила Ричи, плюхаясь на стул для клиентов. — Или уже день. Неважно. У нас к тебе разговор.

— У нас? — я перевела взгляд на Роззи.

— У нас, — подтвердила Роззи, ставя корзинку на прилавок. Из корзинки пахло свежей выпечкой — кажется, яблочным пирогом. — Ричи мне всё рассказала. Про бал. Про дознавателя. Про то, что ты не хочешь идти.

— Я не говорила, что не хочу, — возразила я. — Я говорила, что у меня нет приглашения.

— А вот тут, — Ричи театральным жестом достала из кармана конверт, — самое интересное. Это тебе.

Я взяла конверт. Плотная кремовая бумага, герб де Флёров на печати, изящный почерк. От леди Арабеллы.

— Откуда? — спросила я.

— Я с ней поговорила, — Ричи скромно потупилась. — Вчера. Зашла к ней под предлогом примерки — она, оказывается, тоже заказывает у меня платья. Ну и слово за слово. Я сказала, что ты дни и ночи трудишься над её парным амулетом, что это очень сложный заказ, что ты вложила в него всю душу. Что, мол, такая работа заслуживает благодарности. Она тут же прониклась. Сказала, что будет счастлива, если ты согласишься сопровождать её на бал — в качестве личного артефактора и гостьи.

— Сопровождать? — переспросила я. — То есть я иду не как приглашённая сама по себе, а как её сопровождающая?

— Именно! — Ричи просияла. — Так даже лучше. Ты идёшь с ней, ты — часть её свиты, и никто не посмеет косо на тебя посмотреть. Ты там по праву.

Я открыла конверт. Внутри лежало приглашение — плотный лист кремовой бумаги с королевским гербом и изящным почерком. Леди Арабелла де Флёр просила госпожу Лирену, артефактора с Рыночной улицы, оказать ей честь и сопровождать её на королевский бал в качестве личной гостьи и доверенного лица.

— Ричи, — сказала я медленно, — ты специально преувеличила мои заслуги?