— Леди Дафна Тиль, — сказал он, не глядя на меня. — Моя тётка. Вдова советника. Браслет был подарен ей супругом за месяц до его смерти. С тех пор она его не снимала. Говорит, он помогал ей справляться с мигренями. А три дня назад леди Тиль попыталась выброситься из окна собственного особняка. К счастью, внизу оказалась клумба с розами. Не слишком удачный выбор для самоубийства, но очень удачный — для того, чтобы выжить и задать вопросы.

— И вы, разумеется, проверили браслет первым делом, — пробормотала я, снова беря в руки артефакт. Лунные камни холодили пальцы, и я чувствовала внутри них глухую, застарелую пульсацию — словно кто-то запер в камне крик. — И что показала экспертиза?

— Ничего.

Я подняла бровь.

— То есть как — ничего? Тут чёрным по серебру написано, что браслет взломан. Даже слепому видно.

— Слепому — да. А вот нашим штатным артефакторам — нет, — в его голосе прорезалась та самая усталость, но теперь я понимала её природу. Это была не усталость от долгого дня. Это была усталость от коллег. — Магический порядок выдал официальное заключение: артефакт исправен, владелица переутомилась, дело закрыто.

Я уставилась на него поверх браслета.

— Простите, но если дело закрыто, то что вы делаете в моей лавке?

Он поднял на меня глаза — впервые за весь разговор прямо, не прячась за тень капюшона. И я наконец увидела их цвет: тёмно-серый, почти грифельный, с узким светлым ободком вокруг радужки. Такие глаза бывают у людей, которые слишком часто всматриваются в то, что не предназначено для чужих глаз. У артефакторов, например. Или у дознавателей, которые не умеют вовремя закрывать дела.

— Потому что это не первый случай, — сказал он раздельно.

Я замерла, не донеся браслет до бархата.

— Что вы имеете в виду?

— Четыре месяца назад умерла одна женщина. Инара Колль, тридцать два года, вдова, бездетная. Жила в том же районе, что и моя тётка. По заключению — «острая меланхолия», попросту говоря — умерла от тоски. Дело списали в архив, даже некроманта не вызывали: кому нужна тоскующая вдова, когда в городе полно настоящих преступлений?

Он помолчал, и я увидела, как желваки на его скулах напряглись.

— Но у меня в архиве есть показания её подруг и соседей, — продолжил Рас. — За две недели до того, как Инара начала угасать, она была, цитирую, «цветущей и жизнерадостной». Строила планы на лето, заказала новый гардероб, собиралась открыть чайную лавку. А потом — в один день — стала жаловаться на головные боли, слабость, апатию. Перестала выходить из дома. Говорила, что жизнь потеряла вкус. Через месяц она уже не вставала с постели. Ещё через месяц — умерла.

— И вы думаете, что у неё был такой же артефакт? — спросила я тихо, уже зная ответ.

— Я не знаю, — Рас наконец отвёл взгляд и уставился на браслет, лежащий между нами. — Я не догадался проверить. Никто не догадался. Если бы тётка не выбросилась в розы и не закричала, что браслет жжёт ей запястье, я бы и сейчас не связал эти два случая. Но теперь, когда я вижу это, — он указал на чёрные трещины, — я почти уверен. У Инары Колль тоже был артефакт. И кто-то превратил его в оружие.

В лавке повисла тишина. Даже лунный вьюнок перестал позвякивать бутонами, словно прислушиваясь. Я медленно опустила браслет обратно на бархат и скрестила руки на груди — на этот раз не из профессионального скепсиса, а просто чтобы они не дрожали.

— Значит, вы ведёте частное расследование, — подытожила я. — Без ведома начальства, без официальной поддержки, с риском для карьеры. И пришли ко мне, потому что ваши штатные эксперты то ли слепы, то ли не хотят видеть, а моя бабушка плела этот браслет. Всё верно?

— Абсолютно.

— И вы хотите от меня больше, чем просто осмотр артефакта. Вы хотите, чтобы я нашла того, кто это делает.

— Да, — Рас подался вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул. — Вы знаете этот узор, знаете технику плетения и, судя по тому, как ваша метёлка отреагировала на браслет, чувствуете магию лучше любого штатного артефактора. Плюс ко всему, — он позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку, — у вас есть чувство юмора. А в этом деле оно понадобится.

Я шумно выдохнула.

— Я не дознаватель. Я даже не боевой маг. Я чиню сломанное и продаю амулеты от головной боли. Если кто-то намеренно подставляет меня, подделывая бабушкину работу, мне стоит сидеть в лавке и не высовываться, а не лезть в расследование.

— Именно поэтому вам стоит в него полезть, — негромко возразил он. — Потому что если вы не найдёте настоящего взломщика, следующим поддельным артефактом будет ваш собственный. И тогда заключение о «переутомлении» или «острой меланхолии» напишут уже на вас. А я не хочу находить вас в розовых кустах. Или хуже.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. И я поняла это на три секунды раньше, чем сообразила, что именно поэтому он и пришёл — не потому, что верил в мою невиновность, а потому что знал: следующий удар придётся по мне. И не важно, соглашусь я или нет. Поезд уже тронулся.

Снаружи окончательно стемнело. Закатные лучи уступили место густой синеве, и только свечи в лавке отбрасывали на стены тёплые, дрожащие тени. Я посмотрела на лестницу, ведущую в мою квартиру, потом — на дознавателя, который терпеливо ждал ответа, и почему-то именно в этот момент заметила, что он до сих пор не снял перчаток. Даже здесь, в тепле лавки, за закрытой дверью. Даже когда говорил о тётке, едва не погибшей.

— Хорошо, — сказала я, и голос прозвучал удивительно спокойно. — Я помогу вам найти взломщика. Но у меня есть два условия.

— Слушаю.

— Первое: вы снимете перчатки. Я работаю с теми, кому доверяю, а доверять человеку, который прячет руки, я не обучена.

Он помолчал. Затем медленно, палец за пальцем, стянул сначала левую перчатку, потом правую. Под ними оказались обычные мужские кисти — с длинными пальцами, парой старых шрамов на костяшках и тонкой полоской татуировки на запястье, уходящей под манжет. Я успела заметить край какого-то символа — не боевого, а скорее охранного, — но не стала разглядывать. Не сейчас.

— Второе, — продолжила я, выдержав паузу ровно настолько, чтобы он понял: я заметила татуировку. — Вы назовёте мне своё имя. Я не могу вести расследование с человеком, которого про себя называю «тот-кто-пришёл-перед-закрытием».

Он усмехнулся — на этот раз открыто, без тени капюшона, без скрытности. И от этой усмешки у меня почему-то потеплело в груди.

— Рас, — сказал он. — Просто Рас. Звания и должности, как я уже говорил, оставим пока за дверью.

— Ну вот, — я взяла с прилавка браслет и осторожно завернула его обратно в бархат. — Уже кое-что. А теперь, Рас-просто-Рас, я предлагаю чай. Потому что если мы будем разбирать этот браслет на голодный желудок, он нас обоих доконает.

— Чай? — переспросил он с лёгким сомнением.

— С мятой и каплей успокоительного зелья, — уточнила я, уже разворачиваясь к лестнице. — Вам, судя по глазам, не помешает. А мне — тем более.

Я успела подняться на две ступеньки, когда его голос догнал меня:

— Госпожа Эм.

Я обернулась.

— Лирена, — поправил он, и моё имя в его исполнении прозвучало как-то слишком правильно. Слишком точно. — Спасибо.

Я кивнула, чувствуя, как метёлка у двери тихо чихнула синими искрами — то ли одобрительно, то ли предупреждающе. Впрочем, было уже поздно: поезд тронулся, и я сидела в первом вагоне. А где-то в городе, возможно, прямо сейчас чей-то артефакт медленно вытягивал жизнь из ничего не подозревающего владельца.

Проснулась я с ощущением, что вчерашний вечер мне приснился. Ну, знаете это чувство: вроде бы всё было наяву, но слишком уж странно, чтобы быть правдой. Дознаватель на пороге, дрожащая метёлка, браслет с бабушкиным плетением, чай наверху… и человек, который назвал меня Лиреной так, будто пробовал имя на вкус.