— Тогда ладно. А теперь — где у тебя лопатка? Пирог пора вынимать.

Пирог вышел золотистым, с хрустящей корочкой, и пах так, что даже метёлка подплыла поближе и чихнула искрами одобрения. Я отрезала Роззи щедрый кусок с собой, а остальное оставила на вечер — если Рас зайдёт, как обещал, мне будет чем его угостить. Если нет — что ж, у меня будет пирог.

После ухода Роззи я закончила последний заказ (браслет наконец-то задышал ровным плетением), проверила витрину, полила герань и лунный вьюнок, который в благодарность тихо звякнул бутонами. Солнце уже клонилось к закату, когда в дверь постучали снова — на этот раз коротко, уверенно.

Я открыла. На пороге стоял Рас — в своём обычном плаще, но с каким-то новым выражением лица. Сосредоточенным, но не мрачным.

— Добрый вечер, — сказал он. — Я договорился о допуске в архив. Завтра в десять. Но сначала — у меня есть новости о кольце.

— Тогда заходи, — я посторонилась, пропуская его внутрь. — У меня пирог.

Он вошёл, и лавка сразу наполнилась запахом дождя, который обещал быть, но всё никак не начинался. Метёлка чихнула — на этот раз коротко, приветственно.

— Ты печёшь? — спросил он, оглядываясь.

— Иногда. Когда хочу произвести впечатление.

— На меня?

— На Роззи. Но ты тоже можешь попробовать.

Он усмехнулся и снял плащ. И я вдруг поймала себя на мысли, что этот вечер — с пирогом, с расследованием, с человеком, который только что вошёл в мою лавку и уже кажется частью её, — может быть, именно то, чего мне не хватало все эти годы.

Мы устроились наверху — на моём крошечном диване, который сегодня казался ещё меньше, потому что Рас сидел слишком близко. Я разлила чай, отрезала по куску пирога, и несколько минут мы просто молча жевали. Пирог и правда удался: яблоки пускали сок, корица щекотала нос, а тесто было именно той степени рассыпчатости, которую бабушка называла «правильной».

— Ты вкусно печёшь, — сказал Рас, отставляя тарелку. — Я не ожидал.

— А ты думал, я только амулеты могу? — я усмехнулась. — Бабушка говорила: артефактор, который не умеет печь пироги, не умеет и заряжать амулеты. И то и другое требует терпения.

— И любви, — добавил он, глядя на меня.

Я сделала вид, что очень занята чаем, но щёки всё равно потеплели. Он заметил — конечно, заметил, он был дознавателем, — и удовлетворённо откинулся на спинку дивана.

— Рассказывай про кольцо, — попросила я, чтобы перевести разговор в деловое русло.

Он стал серьёзным мгновенно — я почти услышала, как в его голове переключился какой-то рычажок.

— Я опросил ювелиров Верхнего города. За последние три месяца было продано несколько десятков колец с камнями, но одно описание совпадает с тем, что передала твоя Ричи. Кольцо с тёмно-синим сапфиром, серебряная оправа, необычное плетение — продавец сказал, что камень «холодил пальцы», хотя такого быть не должно. Купил его мужчина. Средних лет, светлые глаза, тёмные волосы с проседью.

Я замерла.

— Орлан?

— Возможно. Описание похоже на фотографию Марты, но с поправкой на возраст. Плюс кое-что ещё, — Рас достал из внутреннего кармана сложенный листок. — Покупатель назвался господином Корвином. Но продавец запомнил, что у него был странный акцент — не местный, но и не провинциальный. Скорее, как у человека, который долго жил за границей и почти избавился от говора.

— Корвин, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Фальшивое?

— Почти наверняка. Я проверил — в Эрлейме нет дворянского рода Корвинов. Зато есть старый купеческий дом с такой фамилией, но они все вымерли лет десять назад. Удобно — мёртвые не спрашивают, кто пользуется их именем.

Я откинулась на спинку дивана. Мозаика складывалась. Орлан Кросс, исчезнувший двенадцать лет назад, жив. Он сменил имя — возможно, не одно. Он делает артефакты — теперь не только браслеты, но и кольца. И где-то в Верхнем городе прямо сейчас женщина с сапфировым кольцом на пальце страдает от мигрени, не зная, что носит собственную смерть.

— У нас есть её имя? — спросила я.

— Госпожа Оливия Марч. Вдова, живёт на улице Белых Роз. Я приставил к её дому наблюдателя, но пока никаких подозрительных визитов.

— Кольцо всё ещё у неё?

— Носит не снимая, — подтвердил Рас. — Говорит, подарок от «старого друга».

— «Твой друг», — прошептала я, вспоминая записку в дневнике Инары. — Опять. Он всегда друг.

Рас взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими. Я не заметила, когда он успел снять перчатки.

— Мы остановим его, — сказал он твёрдо. — Завтра в архиве мы найдём зацепку. Может быть, адрес, по которому жил Тобиас Вэлл. Может быть, имя, которое Орлан использовал до «смерти». Что-нибудь, что приведёт нас к нему.

— А если нет?

— Тогда мы пойдём другим путём. Он оставляет следы — записки, рисунки, подписи. Он не так осторожен, как думает.

Я кивнула, но тревога не уходила до конца. Он сжимал мои пальцы, и от этого становилось легче — не совсем спокойно, но хотя бы не одной.

Мы замолчали. Тишина была уже привычной — уютной, как старое одеяло. Рас сидел, откинувшись на спинку дивана, и я вдруг поймала себя на том, что рассматриваю его. Не так, как раньше — украдкой, стесняясь. А спокойно, почти по-хозяйски. Морщинка между бровей — он часто хмурился, когда думал о деле. Серебряная нитка в волосах — я раньше её не замечала. Татуировка, выглядывающая из-под манжеты — знакомая до последней линии.

— О чём ты думаешь? — спросил он, не открывая глаз.

— О том, что ты седой.

Он хмыкнул.

— Это наследственное. Отец поседел в тридцать.

— Тебе идёт.

Он открыл глаза и посмотрел на меня с тем выражением, от которого у меня всегда что-то переворачивалось внутри. Не страсть — что-то глубже. Нежность, смешанная с удивлением, будто он сам не верил, что всё это происходит с ним.

— Иди ко мне, — сказал он тихо.

Я подвинулась ближе. Его рука легла на моё плечо, и я уткнулась носом в его рубашку — ту самую, что пахла дождём и сандалом. Сердце билось ровно, спокойно. Так, как бьётся только рядом с тем, кому доверяешь полностью.

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — прошептала я.

— Расследование?

— Это тоже. Но я не о нём. Я о нас.

Он помолчал. Потом его губы коснулись моего лба — всё то же невесомое, почти целомудренное прикосновение, которое я уже знала.

— Я тоже не хочу, — сказал он. — Поэтому давай сначала закончим с архивом и Орланом. А потом… будет потом.

— Договорились, — сказала я. — Сначала — архив.

Он улыбнулся и притянул меня ближе. И мы ещё долго сидели так — без слов, без движения, — пока за окном сгущались сумерки, а метёлка в углу тихо чихала синими искрами, словно напоминая, что время не ждёт.

А потом в дверь постучали.

Я нехотя отстранилась.

— Кого это принесло в такой час?

— Открой — узнаешь, — философски заметил Рас, но руку с моего плеча убрал.

Я спустилась в лавку и распахнула дверь. На пороге стоял Кёртис Бринстон — взъерошенный, с папкой под мышкой и сияющей улыбкой, которая могла означать либо хорошие новости, либо то, что он сейчас опять начнёт флиртовать с кем ни попадя. Судя по тому, что следом за ним в лавку энергично протиснулась Ричи с неизменным бумажным пакетом в руках, — я поняла, что сейчас начнётся второе.

— О! — воскликнула Ричи, увидев Кёртиса. — А ты что здесь делаешь?

— Работаю, — Кёртис широко улыбнулся. — А ты?

— Я к подруге. В отличие от некоторых, я не «работаю» в нерабочее время.

— А жаль. С тобой было бы приятно поработать.

Ричи фыркнула и демонстративно отвернулась к прилавку. Кёртис проводил её взглядом, в котором читалось что-то среднее между азартом и искренним восхищением.

Я вздохнула и закрыла дверь. Вечер обещал быть долгим.

Новость о кольце не давала мне покоя весь вечер. Даже после того, как Ричи и Кёртис, обменявшись последними шпильками, разошлись по домам, даже после того, как Рас ушёл, пообещав зайти утром перед архивом, — я всё равно лежала без сна и смотрела в потолок. Где-то в Верхнем городе женщина по имени Оливия Марч носила на пальце смерть и не знала об этом. А где-то ещё — может быть, совсем рядом — кто-то продолжал дарить такие «подарки».