— Вряд ли мне что-то угрожает, — я беспечно махнула ладошкой, — детскую категорию я переросла. Мне восемнадцать лет.

— А выглядишь на тринадцать. Особенно в этих драных трусах. Залезет грязными руками тебе туда нотариус, реветь поздно будет, — сделала прогноз на мое будущее дама. — Я свою горничную от него еле спасла, довел девчонку до истерики мерзкий эротоман. Пришлось в деревню отправить бедняжку.

— Ты не рассказывала, Фло! — набросились на подругу остальные красавицы. — Ты утаила! Не поделилась! Мы не думать не думали!

— А что тут рассказывать? — отмахнулась от них строгая тетя, — вам-то он не опасен.

Они заговорили разом. Я потихоньку ускользнула на улицу. Я не боюсь насильников. Пусть только попробует мсье юрист пощупать меня за теплые места, откушу его грабли по самые яйца. Это я умею.

Я вышла на солнце. Ветер удачно подталкивал в спину. Пах розами, чем же еще? Шевелил мои кудри на затылке. Вся сирень здесь сошла далекой весной.

Время романов. Шептал горячий ноздреватый асфальт подошвам моих кедов.

— Сентябрь — время романов, — я засмеялась над собой. Пошла быстрей, почти побежала.

Океан показался справа. Ослепил. Я, как деревенская дурочка, замахала ему руками. Ветер поменялся и обдувал разгоряченное лицо дружески настойчиво. За спиной послышался звук мотора, громкое шуршание шин по щебню. Клаксон смешно мяукнул, догоняя. Я не спешила оглядываться. Загадала: если предложит подвести, не поеду, пошлю к Неназываемому. Если скажет что-нибудь интересное, то подумаю.

На сердце тихо-тихо, глубоко, не достать, ныла, покачиваясь, тонкая иголка…"

— Вот уж не было счастья, — хмыкнул Джонни Голд, поглядывая, как коронер Маркс заклеивает пластырем мне рану на плече.

Пластырь оказался гадким: щипал и вонял немилосердно.

— Значит, зовут тебя Лола, ну-ну, — продолжал хмыкать хозяин «Дикого сердца».

— Мне не нравится, — прогундосила я. Точно погорячилась с «коровьим» прозванием.

Добровольный эскулап весело раскрашивал бриллиантовым зеленым мое бедное лицо. Я здорово оцарапала правую половину.

— Зачем ты меня размалевываешь, Маркс? На мне заживает быстро. Быстрее, чем отмоется противная зелень.

Я пыталась избавиться от него, но брюнету нравилось тыкать в мою кожу ватной палочкой.

— Я редко имею дело с живыми девчонками. Не вертись! И говори мне «вы», — нараспев говорил мужчина, мягко удерживая мои запястья. — Лола — прелестное имя. Интересно, если дать тебе по башке еще разок, ты свою фамилию вспомнишь?

— Не интересно, — хмуро сказала я. Избавилась, наконец, от художника.

Пошла поглядеть на себя в зеркало. Мдя. Даже уши в треклятой зеленке.

— Если хочешь, чтобы мы были на «ты», то называй меня Грег.

Он встал за моей спиной и разглядывал нашу пару в отражении с интересом.

У меня хороший рост. Не многие мужчины могут глядеть свысока. И мне нравятся высокие парни. Грегори Маркс как раз из таких. Но от судьбы ему перепало многовато власти, гораздо больше, чем недавний армейский хирург в состоянии унести. У него мягкие яркие губы. С улыбкой коронеру повезло. Он про это знает и улыбается, как дурачок, надо и не надо.

— Не хмурься, детка. Я пошутил, — Маркс опять наградил меня своей знаменитой улыбкой в зеркальном стекле.

— Да уж, сегодня людям показывать тебя не стоит. Скажи, а ты петь умеешь? — участливо проговорил Голди, разглядывая с жалостью мои ноги, особенно коленки. Такие ножки, такие ножки…

— Я не пою. Музыку ненавижу! — высказалась я сердито, — перестаньте меня разглядывать и жалеть! На мне заживает все быстро, как на слоне.

— На собаке, — поправил меня Тим. Тоже явился поближе и присоединился к клубу бесполезных жалельщиков. — Я думал, ты обе ноги сломала. Все-таки с крыши свалилась.

— Ну извини, — развела я руками, — в следующий раз постараюсь.

— Нет ничего ужаснее, чем холодный омлет с шампиньонами, — высказался в своей теме толстяк Вильсон, — остается только выбросить.

Мой бедный пустой живот возмутился громко. Все мужики, как по команде, посмотрели на меня. Не зная, куда деваться, я зажмурилась. Точно, ходила в школу благородных манер.

— Ерунда! — громко возразил коронер, наверняка голодный не меньше меня, — мы добавим к нему вчерашний сыр и подогреем, как следует. Мммм!

Шериф смешно схватился за голову. Тим выложил на стол несколько спелых авокадо, свежие огурцы и хороший пучок зелени. Неплохо живут ребята.

Тим повел меня показывать, где лежат тарелки. Сама я никогда не догадаюсь, где уж мне, ясное дело. Дать ему по физиономии или под дых? Или сразу коленом в пах?

Паренек зажал меня в полутемной кухне между большим буфетом и горячей плитой. Я ребром ладони смахнула его губы с лица. Зацепила кончик носа длинным ногтем на мизинце. Запах свежей крови загнал мой живот в истерику. Я шумно сглотнула.

— С ума сошла! Больно! — плаксиво выразил мысль Тимоти, — тряпку дай какую-нибудь.

Красные капли быстро стекали с белого носа и норовили украсить омлет. Я оттолкнула кавалера от плиты. Нашла тряпку и подала.

— Нравятся зеленые девушки? — пошутила, намекая на мирные переговоры.

— Бери тарелки и неси. Я стаканы возьму, — сердито пробухтел парень в тряпку.

— Неужели ты думал, что я стану с тобой целоваться? — насмешливо спросила я, распахивая дверцы буфета.

— А с кем тебе еще? — пожал он плечами, разглядывая кровавую ткань, — больше-то не с кем.

— А коронер? Мальчик хоть куда, — прикололась я. Что ответит? Интереснооо!

— Он тебе не по статусу. Да и вообще не по зубам. Не. Не выйдет.

Тимоти совершенно успокоился. Кровь перестала бежать. Он ставил стаканы на поднос и глядел на меня оценивающе. Вторые сутки так смотрит, не насмотрится. Нос у него распух.

— Значит, Грег тебе нравится, — сделал вывод вслух.

— Нет. Я девица, у меня обет: пока все не вспомню про себя, никаких отношений. Понял, красноносый?

Я наподдала в голос серьеза для достоверности.

— Обет у нее, — пробормотал Тим, выходя из кухни, — придумают же всякую фигню, дуры.

— Послушайте, хватит лизаться! Омлет остынет снова!

Высокая фигура Маркса закрыла свет в дверном проеме. Потом они вместе с подавальщиком вышли на улицу. Было слышно, как коронер присвистнул и расхохотался.

Наконец все расселись за столом и зазвенели вилками-ножами. Никто не насмехался над Тимом. Да и меня перестали жестко контролировать взглядами. Еда! Вот что интересовало присутствующих. Омлет в большущей сковороде исчез мгновенно.

— Интересно, вчерашняя жертва маньяка разгонит публику или наоборот? — проговорил Вильсон, откидываясь на спинку стула и сыто цыкая зубом.

— Принимаю ставки на вечер, — деловито тут же среагировал Голд. Вытащил из кармана старый, кнопочный еще коммуникатор. — Ставка — одна крона.

Мужчины задумались. Потом сделали разные предположения.

— А ты? — спросил у меня карлик.

— Нет денег.

— Я тебе одолжу, — отечески улыбнулся маклер.

— Не. Я не делаю долгов, — я ответила улыбкой на улыбку.

— Мудро, — кивнул Вильсон, — подскажи лучше, девочка, на кого поставить мне.

— На аншлаг, — заявила я. Откуда мне знать?

— Ок! — кивнул круглой головой толстяк и, глазом не моргнув, поставил полтинник на публику.

— Игра стара как мир, — начал Голди, открывая передо мной неприметную дверь в мансарде, — Ищущие и Ждущие. Играла?

— Впервые слышу, — призналась я.

Может и играла, да кто же это помнит? Название мне ничего не сказало.

В узком помещении со скошенным потолком стояли длинные мониторы, как в охранном боксе, и пара кресел на колесиках. Больше здесь ничего не помещалось.

Голди вещал:

— В Доме Судьбы каждый может попытаться договориться с судьбой. В барабане крутятся фишки. Белые, черные, красные. Достаешь белую, становишься ждущим, идешь в номер с такой же цифрой. Сидишь там и ждешь. Если вытаскиваешь черную, то ты теперь ищущий. Идешь в комнату, где сидит ждущий с таким же номерком. Если попадается зеро, валишь домой не солоно хлебавши.