Автомобиль обрадованно рыкнул, когда я придавила педальку газа. Отвык в руках робкой Марфуши от нормальной езды. Битл встрепенулся и перестукнул, проверяя клапана. Прогнал искру по жилам и выдал ровный, чуть слышный и достойный звук. Вот если мне приятно иметь дело с замечательным механизмом, то и ему, наверняка, весело встретить партнера за баранкой? Неназываемый! Мы помчались искать снег…"

— Жалко, что ты такая зеленая, — с сожалением вздохнул Тим, — Маркс тебя изуродовал, гад! Я хотел тебе Кривую слободу показать-рассказать. Что тут и как. Может быть, ты маску медицинскую наденешь, штаны и пойдем? Штаны-то есть у тебя?

Штаны были, а вернее целый комбинезон из синей дешевой ткани. Его выдали мне в интернате при выписке в компанию к башмакам на толстой подошве. Еще у меня был серый теплый платок. Я нашла его на поручне ограждения, когда садилась в космолифт. Наверное, какая-то пожилая женщина забыла. Платок здорово выручил меня в том самом лифте, пошарпанном и холодном. Я вспоминала неизвестную старушку добрым словом. Кожаными шортами и такой же майкой я разжилась опять-таки случайно. За неделю до выписки выходила наружу моя соседка по этажу, она-то и наградила. Мол, ей костюм такой не идет, а у меня ноги ровные. Я отказываться не стала.

Я закрыла зеленое лицо медицинской маской, а голые ноги комбинезоном. И мы с Тимоти отправились гулять. Погода стояла чудесная.

— Жирдяй Вильсон забился с Голди, что ты полукровка хомо верус, представляешь? Так был уверен, что чуть рубаху на себе не рвал. И продулся!

Парень довольно расхохотался. Его всегда радовало, если кто-то садился в лужу или проигрывал. Я заметила.

— Я не полукровка, — уверенно отказалась я, — меня чем только не проверяли.

— А как ты в интернате оказалась? — выдал Тим новый вопрос, счастливо избежав слова «психушка».

— Неужели так интересно? — я, само-собой, откровенничать не собиралась.

— Конечно! Не знаю, как ты, а я впервые встречаю человека без памяти. Вот мне и хочется понять, как такое случается. И не в кино, а на самом деле в жизни.

Тим посмотрел на меня с безоблачной улыбкой простого парня с городской окраины.

— Ничего интересного, — я пожала плечами, — я попала в аварию, очнулась и ничего не помню. Потом из больницы переехала в реабилитационный интернат. Дальше все, как в кино: память может вернуться в любой момент или не вернуться никогда.

— И тебя никто не искал? Никто из близких? — допытывался Тим.

Мы подошли к симпатичному зданию-терему, где располагались магазины, магазинчики, лавки и лавчонки. Уютное место. Ничего подобного в моей новой жизни мне видеть не доводилось. В старой? Да кто ж это помнит.

— Может быть, меня искали, да не нашли. Видать, я отлично спряталась, — я весело рассмеялась собственной шутке.

За пять месяцев в центре психкоррекции каких только вопросов мне не задавали. Наверное, во всей Вселенной не осталось ни одного забытого. Мне здорово там надоело. Как только комиссия признала меня вменяемой, неопасной и работоспособной, я сдернула из интерната, только пятки засверкали. И вопрос, кто этот умелец, что режет девчат в Кривой слободе, занимал меня куда сильнее, чем загадка моего происхождения.

Торговый теремок сразу поймал меня в плен запахами, видами и способами приготовления всяческих съестных блюд и припасов. Я разинула рот, как и положено человеку, история которого началась едва полгода назад. Сырные лавки, мясные ряды, сладкие карусели, самые невероятные фрукты и овощи. Ценник здесь шкалил несусветно. Я с удивлением спросила у Тимоти:

— Почему весь этот шикардос расположен здесь, в небогатом пригороде?

Тот усмехнулся с превосходством:

— Здесь идет дорога на самые дорогие гольф-поля, гоночный трек опять-таки самый популярный неподалеку. И конюшни. Все, кто может позволить себе настоящую натуральную лошадь, держат их тут. Ну и распродажи, само собой. Поглядишь когда-нибудь, что творится тут по четвергам, детка. Смертоубийство!

Я в сотый раз огляделась в празднике жизни и живота. Две-три кухарки в шляпках и с озабоченными лицами тыкают наманекюренными пальчиками в салат или ростбиф. Если бы не мой замечательный нюх, безошибочно фильтрующий запах профессии в любом, этих женщин легко можно было принять за дам.

Вопрос родился сам:

— Человечину здесь продают?

— Тсс! Ты рехнулась, что ли⁈

Приятель схватил меня за запястье и потащил вон из гипермаркета.

— Ты как ляпнешь чего, детка! — прошипел он, когда мы оказались в зеленом сквере. — Это запрещено! Смертная казнь, как за убийство.

— Да смертная казнь отменена уже лет сто, — я отобрала руку у подавальщика.

Вот оно, кстати! Откуда я знаю, что давно не казнят в Великой Империи? Оттуда. Обрывки образования всплывают в моем помутившемся мозгу. Выходит, что я не безнадежна.

Но Тим считал иначе:

— Да с чего ты взяла, дура беспамятная! Говорят тебе, что людоедство — преступление. Если поймают, голову отрубят сразу. Гильотиной. Это большой нож такой.

В башке парня очевидно вертелось много разного. И это разное складывалось в занимательные пазлы.

— А ты почему спросила?

Он вел меня через сквер напролом, невзирая на кусты и клумбы. Наконец приземлил возле скромной палатки с лимонадом и мороженным.

— Я просто думаю, что маньяк не просто так вырезает сердца у своих жертв. Может быть он их ест? Или продает другим любителям. Город-то большой, всякий народ встречается.

Я села на легкий стул у крайнего столика кафе. Взяла салфетку и вытерла потное лицо.

Тим задумался.

Из-за деревьев показалась группа всадников. Двое мужчин и женщина. Особенно женщина. Статная, с крепкой талией в алой амазонке. Голенища изящных сапожек ловят солнце и пускают зайчиков в восхищенные глаза зрителей. На прелестной шляпке-цилиндре повязан белый шарф. Его невесомые концы касаются копыт ее крапчатой кобылы. Красота!

Я потихоньку перебралась за спинку стула, а потом и за угол павильона.

— Ты чего? — догнал меня приятель.

— Лошадей боюсь.

— Да ладно! — засмеялся Тимоти, — это Натан Америго с друзьями. Их скакуны обычно хорошо воспитаны. Пойдем посмотрим поближе.

Я замотала головой.

— Ну ладно, — снисходительно разрешил парнишка, — посиди тут потрясись. Я пока закажу мороженое. Тебе какое?

— Любое.

Я мороженое обожаю. Наверняка оно здесь не такое смертельно дорогое, как в Теремке.

Троица поравнялась с невпечатляющей кафешкой и пошла мимо меня.

Я встретилась глазами с жеребцом. Огромный, вороной, наверняка кровный, зверь попятился и пошел боком, словно дурила-иноходец. Его всадник попытался утихомирить коня, заставить того вести себя прилично и коснулся каблуками благородных боков. Животное резко дало задом, задрало хвост, как старая дурная кобыла и понеслось, куда глаза глядят, треща ветками кустов.

Остальные участники благородной прогулки стояли паиньками на дорожке, открыв рот. Через пару минут, спохватившись, они направились следом за обезумевшими конем и его наездником.

— Ничо себе! — высказал общую мысль продавец мороженного, высунувшись по пояс из окошка палатки. — Вот тебе и Америго, лучший наездник всех времен и народов!

Мужчины засмеялись. И я ухмыльнулась заодно. У меня с копытными отношения сложные и взаимные.

Вечер наступил. Дневная смена (а здесь, оказывается, и такая есть) прошла тихо-мирно. Желающих сходить на свидание с судьбой нашлось не много. Но все-таки больше, чем я ожидала. Когда я, вооружившись большой кружкой чая и тарелкой с бутербродами, вошла в аппаратную, она вздыхала и пыхтела на все лады.

Толстяк Вильсон глядел любовь в прямом эфире и со звуком.

— Любишь хоум порно? — спросила я.

Села на стул и укатилась за выступ стены. Сейчас наблюдатель смену сдаст и выключу звук.

— Слежу за инакомыслящими, — ответил шериф. Красный, как помидор, и потный. Надеюсь, я ему не помешала.