Я толкнула в сторону варягов короткие стаканы с самогоном:

— На посошок.

Я была уверена в себе процентов на двести. С чего бы?

Мужики посовещались тихо между собой. Вдруг грянул короткий выстрел. Я, не глядя, выбросила руку вперед и вправо. В руке у меня оказался стальной мерный стаканчик из бара. Когда я успела его схватить? Внутри звенел и бился о края кусочек свинца. Я вытряхнула его на стол.

— Ловко! — восхитился правый кандальник, — а зубами можешь?

— Ладно, побереги зубы, красавица. Мы уходим, — заявил покладисто его напарник. — Будешь у шмуглеров в Старом Гетто, заходи поболтать.

— Только чур! В спину не стрелять, — осклабился дырявым оскалом правый.

Я подняла в знак согласия правую руку. Так, кажется, делали ковбои в кино.

Минуту стояла тишина, а потом появился шериф Вильсон. Присвистнул:

— Неужели это ты сделала, Ло?

— Не. Я так не умею, — честно призналась я.

— А как их расколдовать?

— Понятия не имею.

Вильсон спокойно подошел к грязной стойке, где таращил на него зенки человек с бейсбольной битой. Перегнулся через прилавок, вытащил оттуда жестянку с деньгами и высыпал в свой бездонный карман на коричневой куртке. Сказал неподвижному бармену:

— Помнишь, как ты мне почистил карманы в День Всех Подруг? Сегодня моя очередь, — обернулся ко мне, — пора нам восвояси, девочка.

Мы вышли на холодный дымный воздух улицы.

— Куда все подевались? — я удивилась. — Площадь была полна народом.

— А кто где, — без настроения хмыкнул шериф, — кто в лавке приморозился, кто под лавкой. Когда ментальную атаку проводит истинный хомо верус, люди застывают кто где стоял. Некоторые, бывает, лишаются ног, а кто и рассудка.

— А на тебя почему не подействовало? — полюбопытствовала я.

— Я тут в одном винном погребе был. Там глубоко и стены каменные. Туда волны людоедов не проникают. Проверено неоднократно. Вот ты как устояла?

Вильсон хмыкнул и не стал дальше мысль развивать. Пришлось выступить мне:

— Получается, у меня та самая восьмая часть звериной крови есть.

Шериф снова хмыкнул и кивнул:

— Получается, Ло. Тут уж ничего не поделаешь. Лучше скажи, как нам обратно вернуться. Мы в тоже самое кольцо пойдем или ты другой переход видишь, поближе?

— Я не знаю, — я развела руками. В правой чернел забытый гаусс-ган. — Я ведь про старое не помню. Я в новой своей жизни в первый раз.

— Не помнишь? — в голосе мужчины явно слышалось сомнение.

— Нет.

— Тогда будем считать, что знакомая дорога есть самая короткая. Пойдем в овраг назад, девочка, а то еще заведешь меня, куда Макар телят не гонял.

Я не очень поняла фразу про неизвестного Макара. Меня сильнее занимало, как придут в себя обездвиженные жители. Но Вильсон отнесся к этой теме равнодушно:

— Как-нибудь справятся. Давай-ка прибавим ходу, Ло. Сдается мне, что они уже ожили.

Мы почти бегом добрались до конца оврага, который венчал Переход эйч-ви. Я взяла шерифа за руку и легко утянула его немаленькую тушу за собой.

Я уткнулась лицом в бархат. Ну, скорее всего это бархат, такие шторы вешают зимой, чтобы отсекать холод, проникающий через старые свинцовые перегородки витражей. Стоп. Каких витражей? Я где такое дело видала? Не помню. Дальше моя память решила сюрпризов не подбрасывать. Но бархат я узнала. Не этот, в который ткнулась носом. А вообще. Пахло пылью, паркетной мастикой и знакомыми духами. Очевидно, что я слегка промахнулась и вывела нас мимо «Дикого сердца» в другое место.

Рука Вильсона в моей руке сжала пальцы.

Я посмотрела на шерифа. В полумраке закутка, где мы оказались, он делал большие глаза и прижимал палец ко рту. Щель между портьерами была.

— Ада, прикажи приготовить горячую воду, я хочу побриться.

В комнате загорелся свет и появился Грегори Маркс. За его спиной просматривалась дверь в спальню. Ну конечно! Вот и подруга его раскрасавица Аделаида. Как я сразу по запаху не догадалась? Шериф беззвучно хмыкнул.

— Зачем бриться на ночь? Разве ты уходишь? — голос женщины звучал не ласково. Отнюдь.

— Я не останусь. Я сразу сказал. И вообще, — Маркс сел в кресло и стал натягивать сапоги, — давай вспомним наш прежний договор, Аделаида. Мы расстались мирно и навсегда. Этот короткий ренессанс случился к обоюдному удовольствию. И закончился. Я свободен, ты свободна. Мы обо всем договорились. Поэтому я сейчас побреюсь, съем что-нибудь горячее, если дашь конечно. И отправлюсь на все четыре стороны. Не отчитываясь и уж тем более не отпрашиваясь.

Коронер встал, надел френч, висевший тут же на прикроватной распялке. Хозяйка дома стояла неподвижно и молча.

— Я понял, — проговорил мужчина, застегивая кожаный пояс с кобурой, — ни воды, ни кофе ждать не приходится. Ладно.

Он подошел к женщине и коснулся губами ее щеки.

— Спокойной ночи…

Маркс не договорил. Аделаида схватила его обеими руками за шею и впилась в рот.

Мы с Вильсоном стали свидетелями страстного долгого поцелуя.

— Все, — отодрал от себя девушку Грег. — Я пошел. Береги себя.

— Не уходи, — глухим голосом, полным слез, попросила красавица Америго.

— Нет, — сказал Маркс, надевая шляпу.

Тут случилось неожиданное. Раздался выстрел. Самый настоящий, из револьвера.

На отдать должное Марксу; он не дрогнул. Проверил пуговицы на френче и на галифе заодно.

— Промазала. Мы уже проходили это, Ада. Не занимайся ерундой.

И он двинул к дверям. Снова выстрел. Шляпу сорвало с его головы. Она взлетела и ударилась в стену. Вслед за пулей. Коронер разозлился. Он в три шага вернулся к подруге, скрутил ее за локти и отобрал оружие.

— Я устал от тебя, как ты не понимаешь! Ты надоела мне! Ты мне смертельно осточертела своей ревностью, слежкой и разборками! Я не люблю тебя, Америго! Не люблю! Тысячу раз тебе повторял: кончилось все между нами, кончилось. Оставь меня в покое, или я тебя застрелю, в конце концов, клянусь!

Он затащил женщину в спальню, бросил там на кровать и вышел, заперев дверь на два оборота ключа.

— Дура! — сказал Маркс негромко и в сердцах.

Он бросил ключ в большую вазу с цветами. Тот плоско звякнул, коснувшись фарфора. Коронер застучал набойками ковбойских сапог по мрамору лестницы. Дом Америго — один из лучших в этих краях. Далеко стукнула входная дверь.

Вильсон высунул голову между портьерами. Постоял с минуту, послушал. Запертая в спальне хозяйка признаков жизни не подавала. Толстяк поманил меня пальцем и беззвучно вышел на свет.

— Самое непростительное, что может совершить мужчина, — очень тихо, чуть ли не одними губами разглагольствовал шериф. Выдвигал и задвигал ящики комодов и бюро беззвучно. — Это оскорбить влюбленную в него женщину. Маркс дурак.

Я возмутилась. Я на собственном опыте знаю, что такое домогательство. Я понимаю коронера.

Толстяк распахнул дверцы орехового гардероба. Когда-то он был светлого солнечного дерева, но сильно потускнел с годами.

— Гляди.

Вильсон вынул из недр саквояж. Коричневый, сильно поцарапанный, но все еще надежный. Отщелкнул длинные стальные зажимы и распахнул. Сак открылся на четыре отделения. Количество скальпелей и ножей всяких форм и длин с первого раза подсчитать не удавалось. Да и со второго задача непростая. Кроме того, в саквояже хранилось множество инструментов, назначение которых я не взялась бы определить. Но в целом, в закрытом виде — вещь знакомая.

— Это коронера складень, — сказала тихо я.

— Вот и я так думаю, — кивнул шериф.

— А почему он тут? — я спросила для проформы. Ясно, как белый день: Грег поссорился с подругой, расстроился и забыл забрать.

— Да кто ж его знает, — уклончиво ответил законник. — я его заберу с собой, пожалуй. Надо бы его коронеру вернуть. Да и вопросики кое-какие накопились.

Он нашел в том же шкафу зеленую тряпку, завернул в него докторский чемоданчик. на бюро стояло фото в золотой рамке. Там улыбались четверо: брат и сестра Америго, коронер и красивая блондинка в бирюзовой амазонке.