К моему разочарованию, официант пошептал ему на ухо слова и беспрепятственно убрался вон.

— Вставай, герой, — сказал небрежно Вильсон и толкнул Тима носком сапога.

Тот зашевелился и стал подниматься.

— Деньги гони, — велел толстяк.

— Они мои! — возмутился парень.

— Ты их не заработал, — отрезал шериф.

— Да мы так не договаривались! — полез было в бутылку переодетый и слегка потрепанный красавец.

— Тем более! — закончил взрослый мужчина и отвесил младшему звонкую оплеуху. — Как мы договаривались, помнишь, крыса?

Тим потер ухо и отдал деньги.

— Пошел вон отсюда, — уже равнодушно высказался Вильсон. Повернулся ко мне: — Идем?

Я имела, что спросить у толстяка, но промолчала.

— А ты жалостливая. И смелая, — сказал Вильсон.

Бестрепетно взял меня за руку и шагнул следом в Переход.

Я испытала лёгкое головокружение. Короткое, но заметное. И вместо теплой комнаты оказалась в овраге. Здесь дул ветер вдоль тропинки и сильно пахло древесным дымом. Где-то впереди в дыму и тумане хорошо различался электрический свет. Я не чувствовала ни страха, ни эффекта узнавания. Спокойная уверенность, что тут со мной ничего не случится, нахально гнездилась во мне.

Шериф двинул вперед размашистым шагом. Если место было ему не знакомо, то вида он не подавал.

Спустя минут десять толстяк убавил темп, и мы пошли вровень. Да и отвесные края оврага заметно раздвинулись.

— Вот скажи мне, девочка, ты веришь в первое впечатление?

— Я интуиции своей доверяю, а первый это взгляд или двадцать первый, для меня не важно, — я ответила искренне. — Я часто ошибаюсь в людях.

— Ты считаешь Тима приличным парнем? А меня грабителем сирот?

Я не очень понимала смысла этих вопросов. Какая разница взрослому человеку на государственной должности, что я думаю и как?

Вильсон остановился и посмотрел на меня в упор.

— Я считаю, что Тим выживает в этом мире, как может. А у вас свои соображения, понять которые я не могу из-за недостатка опыта. Вы уже бывали здесь, шериф?

Я честно сверлила взглядом широкое, поросшее двухдневной щетиной лицо городского ковбоя.

— Да. У меня был человечек, который умел сооружать такие фокусы, вроде твоих. Видел Кольца эйч-ви и умел в них ходить, — Вильсон снова взял меня за руку теплой шершавой ладонью и повел к выходу, уже маячившему впереди.

— Куда же он делся?

— Его закрыли.

— Где?

— Где закрывают всех эйч-ви, когда они нарушают правила? — шериф посмотрел на меня укоризненно. Так, словно я ляпнула несусветную глупость. — В Святой Каталине на четвертом уровне. Парень наступил на те грабли, на которые наступает девять из десяти ребят такого типа.

Я слушала, в прямом смысле растопырив глаза и уши.

— Занялся контрабандой. Человеческий материал идет шустро по обе стороны границы.

— Вы его сдали? — я спросила быстрее, чем подумала.

— Нееет, — улыбнулся толстяк, — я считаю, что на свободе он был полезнее, чем теперь без мозгов в камере. Но некоторые ценят славу и золотые погоны сильнее долга.

— Долга? — я не уставала удивляться.

Мы вышли на край большой многолюдной площади. Здесь дымили мангалами, гудели пивными насосами и торговали всевозможной едой на вынос десятки людей. Другие бродили, ели, пили, матерились на многих языках. От обилия запахов в голове стало темно и гулко. Уши заложило. Я зажмурилась и попыталась хоть как-то приглушить свое обоняние.

— Хватит о глупостях. Смотри в оба, девочка, помалкивай и не отставай, — получила я совет от папаши Вилли.

Заметно было, что шериф тут, как рыба в воде. Он знал многих и многие здоровались с ним первыми. И далеко не все получали реплику в ответ.

Салун назывался «Последний приют». Из распашных калиток вышел краснорожий детина ростом хорошо за два метра. Весь в тисненой коже, на башке шлем центуриона. Я плотнее примостилась за широкую спину Вильсона. Я не испугалась, просто решила, что так лучше.

— Здорово живешь, законник! — сказал он басом, — кто это у тебя? Слышу по запаху, что баба! Я покупаю!

От громогласных перекатов у меня заложило ухо. Пришлось трясти головой. Кудри вырвались из-под капюшона, куда я их, по совету шерифа, спрятала.

— Блондинка? Двести монет! — заорал центурион.

— Да ты в уме, Торино? Это не баба, а боец моей команды. И прекрати орать, дубина, кони приседают. Не продается.

Вильсон, придерживая меня за спиной на всякий случай, вошел бочком в заведение.

— Стреляла когда-нибудь? — спросил негромко мой самозваный начальник.

— Я не помню. Но могу попробовать, — охотно отозвалась я

— Попробуешь, — пообещал шериф, медленно оглядывая зал, — капюшон надвинь ниже.

Мы сели за дощатый длинный стол. Нам принесли нечто в глиняных коротких стаканах. Один только запах мог сбить при случае с ног.

— Что мы тут делаем? — решилась я спросить.

— Сиди тихо, помощник. Не высовывайся.

Мы проторчали тут с полчаса, потом перешли в другой кабак. Потом в третий. Потом вернулись. Сделали круг. Тут Вильсон заметно повеселел, видно дождался, кого хотел. Поднялся на ноги, мне бросил на ходу:

— Сиди спокойно, Ло. С места, что бы не случилось, не трогайся. Жди меня.

На улице шел дождь. Народу становилось больше, а воздуха в салуне заметно меньше. Я задыхалась под плотным капюшоном. Испарения, исходящие от нескольких десятков сырых и, что там греха таить, давно не мытых мужчин, висели в воздухе осязаемой хмарью. Я приготовилась тихо захлебнуться этой едкой дрянью насмерть.

Тут закачались пендельтюры, и в помещение влетело слабое колыхание холодного воздуха. Вместе с ним в зал вдвинулась пара коренастых, мне по плечо, квадратных мужиков. Дулами вниз на плечах их висели гаусс-ганы, а к поясам приторочены кольцами настоящие лассо. Заросшие по самые глаза рыжим волосом физиономии ничего не выражали. На кожаных плащах хватало дыр и прорех. Воняли ребята не хуже остальных.

Да! Шагали они удивительно в ногу. Потом я разглядела, что руки и ноги у них, правые и левые соответственно, были скованны цепями кандальными.

— Эй, кандальники! — обратился к мужикам большой дядя за стойкой. Взял под мышку черную поцарапанную биту ненавязчиво, — разве из ваших кто-нибудь выжил?

Всегда найдутся люди, способные задавать такие сильные вопросы.

Мужики переглянулись между собой, потом правый от меня сказал:

— Кхм.

Я с интересом ждала, что будет дальше.

Правый повторил, но громче:

— Кхм!

Ничего особенного не происходило, пока я не поняла, что в кабаке стало тихо. Я хотела посмотреть, что там, за пределами видимости моего капюшона. Тишина стояла мертвая. Тогда я осторожно приподняла край накидки и повертела головой направо-налево.

Никто не двигался, но вели себя окружающие по-разному. Кто-то притих и сполз на стул. Кто-то вообще стек на грязный пол. У одних глаза закрыты, у других зажмурены. А некоторые, немного, но такие нашлись, следили безмолвно за всем происходящим. Одни смотрели открыто, выпучив живые зенки, а другие глядели тайно, из-под полуопущенных век. Пошевелиться не мог никто. И мне не казалось замороженное зрелище чем-то из ряда вон.

— А я смотрю, тебе ментальная атака пофигу, — раздался голос одного из двух крепких мужиков.

Я резко обернулась и потеряла капюшон.

— Опачки! — сказал снова правый. — Убей меня Неназываемый! баба!

Я подскочила на ноги и быстренько присвоила чью-то упавшую на пол винтовку.

— Ой, да ладно тебе, — миролюбиво заметил левый кандальник, — не напрягайся, малютка, ты среди своих.

А сам небрежно стряхнул с плеча гауссовку и взял под мышку.

— Давай-ка ты почистишь кассу и карманы, деточка, и полетели с нами веселиться, — практически ласково предложил мне правый дяденька, улыбаясь широко и щербато.

— Нет, — твердо заявила я, водя дулом винтовки из стороны в сторону, — выметайтесь отсюда, это моя поляна. Или поссоримся.