— Слышу, Иззи, слышу. Так я передам Голду, чтобы вешал афишу?

— Пятьдесят процев! И никаких шарниров. А что это за оглобля торчит в моем саду?

— А! забыл совсем. Она дурочка, не бери в голову. Голди выписал ее из психушки, заделался благотворителем. Теперь она на ресепшене в его Доме сидит.

— Дурочка? Надо же! А подслушивает, как умница.

— Она не понимает высокий имперский, не переживай.

— Хочешь вдуть ей, как всем остальным? Зачем тебе эта оглобля недоумная? Погубят тебя бабы, Грю, попомни мое слово!

Голоса стали удаляться. Я поспешила вернуться в палисадник. Гадалка видела, что я торчу в саду и подслушиваю. Значит, камеры у нее везде, к гадалке не ходи. Пардон меня за тавтологию. Занятная дама, остроумная. За оглоблю недоумную ей отдельный поклон.

Открыв дверь, мадемуазель Горькая глянула на меня острым карим взглядом и протянула руку. Я неуверенно протянула свою. В ладонь мне упала горсть разномастных конфет. В приступе хорошего воспитания я присела в книксене.

— До вечера, — приторным детским голоском попрощалась гадалка. Глаз от меня не отклеивала.

Дверь закрылась, а я все чуяла на себе сканирующий непростой взгляд. Бр-р-р.

— Кудой-то ты нафуфырилась, красавица? — сварливый голос мадам Горькой раздался на входе в «Дикое сердце».

— Я только поздороваться, тетенька. И водички попить. Ну пожаааалуйста!

Я с любопытством уставилась на двери. Голос Тимоти я узнала, хоть он старался говорить на высоких нотах.

— Тут стой, — велела гадалка.

Они вошли одновременно. Долговязая девица несомненной профессии и взрослая тетя в алой юбке и бархатном черном жакете. Причем, у обеих имелись лакированные туфли на красных высоких каблуках. Честно говоря, я считала эту обувь атрибутом профессии. Девица выглядела неплохо, только испуганно. Сильно смахивала на «первоходку». Гадалка здорово переборщила с белилами и румянами, да что я понимаю в настоящих предсказателях.

Тимоти увидел меня за стойкой и неуверенно улыбнулся. Я тихонько помахала парню рукой.

— Ставлю крону, что Сердце не придет сегодня, — сказал за моей спиной шериф.

Я тут же оглянулась:

— Почему?

— Первые три были пухляшками с круглыми здоровыми лицами, оставшиеся четыре — все девчонки из «Цветочка». Тим — ни туда, ни сюда, — объяснил толстяк, глотая шумно свой отвар из термокружки.

— Зачем же тогда вся затея? — я удивилась. Хорошо помнила, что Вильсон поддержал план охоты на живца.

— Затем, что отрицательный результат, результат не хуже других. Коронер успокоится и оба Америго тоже.

— У вас есть соображения, господин шериф! — я негромко засмеялась. — Расскажите!

— Есть кое-какая мысль, — довольно ухмыльнулся тучный мужчина. — Пойдешь со мной ужинать, тогда поделюсь.

— Зачем? — я напряглась. Неужели немолодой дядя тоже нацелился на мои тощие прелести?

— Не бойся! — захохотал шериф, легко читая глупости на моем лице. — Я хочу с тобой посоветоваться.

Час от часу не легче! О чем⁇

— Джонни сменит тебя через часок и пойдем, — сказал Вильсон спокойно, как о решенном деле, — я пока за парнем пригляжу. Сама знаешь: верблюда трэба привязывать.

Он поправил куртку, надел шляпу, которую носил везде и в любую погоду.

— Будь внимательнее, детка, — улыбнулся и ушел.

Прибытие знаменитой гадалки Изергиль здорово подняло посещаемость нашего достославного Дома. Джонни подсыпал красных керамических фишек в барабан, повесил большущую афишу и дело пошло.

Афишей проницательница осталась недовольна:

— Бульварщина! Балаган! Не хватает только зверинца с обезьяной и питоном! — выступала женщина, дымя папиросой.

Густой грубоватый макияж делал ее внешность старше и, как ни странно, достовернее. К мужчинам Дома Судьбы Изергиль Максимовна испытывала заметную слабость. Лидировал коронер.

— Никакой я ей не племянник, — сказал мне Маркс в первый же день, — не забывай, Ло, тетка Изз — профессиональная лгунья, держи фигу в кармане, когда с ней разговариваешь.

— Это как? — я без стеснения растопыривала удивленные глаза и громко хлопала ресницами. Лучшая позиция с опытным мужчиной.

— Обыкновенно, — Грег охотно давал совет, — когда она открывает рот, чтобы напророчить, а делает это ведьма постоянно, ты прячешь руку в карман и сворачиваешь пальцы в кукиш. Все. Никакая ворожба тебе не страшна.

— И ты так поступаешь? — я подыгрывала без всякого сарказма.

— Конечно. А я у нее, между прочим, в любимчиках хожу.

Я изобразила ртом и глазами сплошное «О». Грег глянул на меня внимательно. Переигрываю? Слишком стараюсь? Дело Дикого Сердца сделало всех подозрительными. Или только меня?

Я поблагодарила и ушла на рабочее место.

Тим зашагал протирать красными подошвами женских туфель тротуары Кривой Слободы. Мадам Горькая засела с клиентурой в кабинете. Голди пришел на мое место за стойкой ресепшена.

Я отправилась в машину шерифа.

— Наверное, надо переодеться? — испытывая неожиданную робость, поинтересовалась я у руководителя.

— Не, не надо, — сказал Вильсон, выруливая на тракт. Оглядел меня с боку. Белая рубаха, кожаные шорты, ботинки. Кивнул. — Мы в общем зале светиться не будем. Сядем в отдельном кабинете обедать. Все наблюдай, потом доложишь.

— Будем только обедать? — я посмотрела на свои ладошки. Надо их помыть.

— Да. Здорово, правда? — толстяк весело подмигнул.

Кабинет, в который привел меня Вильсон, находился в удобном месте. Если раздвинуть зеленые шторы, то слева видна улица и вход в ресторацию, а прямо и справа можно подглядывать в общий обеденный зал вполне себе незаметно.

— Кушай, не стесняйся, малышка Ло. Можешь называть меня папа Вилли, — благодушно заявил шериф. И принялся повязывать вокруг шеи белую крахмальную салфетку.

Первым блюдом оказался безопасный крем-суп. Шампиньоны, картофель, сливочное масло и цуккини. Я бодро работала ложкой. Слопала даже розочки из вареной морковки, дрейфующие в блюде для украшения. Когда принесли вторую перемену, я напряглась и отодвинулась от стола. Подавальщик снял крышку с керамической здоровенной тарелки.

Куски жареного мяса с луком и чесноком, веточки розмарина и листики чабреца. В глазах потемнело. Аромат разъедал мозг и гнал голодную слюну. Желудок стиснулся в спазме. Я зажала рот рукой и отвернулась.

— Оно? — спросил шериф. Налил мне пенистого сидра в зеленый стакан.

Я кивнула. Ничего проглотить не решалась.

— Смотри-ка, как ты остро реагируешь, — с интересом разглядывал меня толстяк. — Унести, что ли?

Я быстро-быстро закивала.

— Может быть все-таки попробуешь?

— Я не могу.

— Да брось ты, Ло. Это все могут. К тому же, это может память твою прочистить. Вдруг вспомнишь все? Попробуй. Хоть один кусочек.

Он еще что-то говорил. Но в моих ушах поднялся такой шум, что я ни слова не разбирала. Череп словно раскололся на половинки, как грецкий орех. Левая половина шипела: «Давай! Давай!», а правая одергивала: «Не вздумай!». Я сунула в рот собственный кулак и впилась в него зубами. Соленая, теплая, вкусная кровь наполнила рот, мешаясь с горькой слюной вожделения. Я шумно глотнула и свалилась со стула на ковер.

— Ну-ну, открывай глазки, малышка. Или папа Вилли будет делать тебе искусственное дыхание рот в рот.

Я в ужасе села.

Я была мокрая до пояса и подо мной тоже была лужа. Я вскочила на ноги. Шорты и трусы мокрые насквозь.

— Очухалась? — шериф, казалось, был доволен всем на свете. — Принесите нам одеяло, бездельники! Тут у вас замерзнуть можно насмерть! Холодно, как в погребе!

Это все был навет и провокация. В помещении стояло тепло и пахло вкусно. Чертово жаркое из человечины, чуть не сдернувшее меня с ума, унесли, хвала Неназываемому. Здоровенный и рыжий официант, больше похожий на деревенского мясника, чем на культурного работника, подхватил пустые ведра и поспешно удалился.