— Даже не пытайся, Кей! — Изя тогда повернулся ко всемогущему барону спиной, давая понять, что дискутировать не собирается. Пробурчал: — шесть веков контора стоит, как новенькая, а тут тебя испугается и рухнет. Жди!

Кей-Мерер поднял руки вверх, сдаваясь, и убрался восвояси. Больше к этому разговору не вернулся. Обиделся?

Пару лет назад, когда мы все учились в Летной школе, барон еще не был бароном, я удачно прикидывалась парнем, а Кацман не успел загреметь в предсказатели погоды, мы дружили большой компанией запросто и называли друг друга, как попало. Все мы были курсанты-соколы, учились летать, любить и давать сдачи. Потом нас разбросало в разные стороны и это жаль.

Впрочем, с Кей-Мерером никогда не было запросто, а со мной и Изей так и осталось «как попало».

— О чем задумалась, детка? — спросил Кацман. Мыл в бочке с дождевой водой кружки, — я выпросил кофе.

— У Рябой Марфы? — я засмеялась. Вспомнила ее овечьи кокерешки.

— Не-а. У деда, — ответил толстяк.

— Дед открыл тебе кредит? Не может быть!

Я наклонилась и попыталась сорвать оранжево-горький одуванчик, их хватало в весенних зеленых островках жизни под моими ногами. Но стебелек оказался слишком коротким. Цветок вылетел из моих неловких пальцев и приземлился у сливочника на скатерть. Никаких сливок в серебряной корове так и не завелось. Мы с Изей сбрасывали в смешную статуэтку мелкие монеты из карманов. Разумеется, когда они там водились.

Мы устраивались завтракать на плоской крыше южной части дома. Облюбовали это чудесное место еще прошлой осенью. Погода тогда стояла сухая, и было страшно здорово готовить кофеек на дровяной чугунной печке, поджаривать там же в толстостенной сковороде яичницу или куски хлеба, потом поглощать немудрящую нашу с Изей стряпню на свежем воздухе под сенью старых осыпающихся вишен и бисквитно-белых облаков в высокой синей синеве.

Теперь, в холодном, никак не желающем просыпаться апреле в культурно-земляном слое плоской крыши пытались выживать наивные желтые первоцветы и проклевывались по углам робкие веточки древних папоротников и хост. Старинные вишни, кривые ровестницы давних-давних лет, цвели. Закрывали нас нежно-белыми лепестками от холодного ветра и чужого любопытства.

Хотя чужим здесь неоткуда взяться. Кусок земли за забором, замусоренный и заросший, тоже принадлежал Шен-Зонам. Целое состояние, если вспомнить, что вся эта эпохальная рухлядь гнездится в самом центре городка Правый Берег. Если влезть на высоченный грецкий орех, то можно разглядеть толпу, фланирующую по Стренду, а Залив синей волной ослепит глаза в солнечный день.

Сегодня солнце было. Я нацепила зеркалки-авиаторы на нос, вытянулась в плетеном кресле и разглядывала небо. Облачка-барашки столпились на горизонте слева. Вряд ли они планировали принести в Правобережье снег.

Изя жмурился солнечным зайцам, плясавшим по его грузной фигуре сквозь вишневые цветы, и пыхтел, растапливая печку. Наблатыкался толстяк в этом деле изрядно. Скоро полгода, как мы с ним счастливо-сообща преодолеваем прелести быта на этой крыше.

— Надо что-то решать, подруга, — толстяк постучал бронзовой кастрюлькой по краю деревянной кадушки, вытряхивая вчерашний кофе, — я не умею продуцировать техно-идеи, ты же знаешь. Может быть распороть нашу перину и развеять ее над магистратом?

— Они там болваны, конечно, но не поголовно же, — я смеялась, — сразу обнаружится у кого-нибудь аллергия на пух и перо, зачихают всю твою идею.

Тут из соседнего дома откликнулась Рябая Марфа. Господин Тлюстенхабль, ее благодетель и, мое чутье меня никогда не подводит, близкий кровный родственник имел не только Казино, но и приличный трехэтажный особняк в порочно-барочном стиле справа от Изиных хором. Соседствовал, так сказать. И время от времени покушался на заброшенный участок герров Шен-Зонов. Изино семейство моментально сдвигало ряды и давало отпор захватчику. Тлюст попыток не оставлял.

— Нет ли на твоем складе-закладе ветрогенератора и генератора льда заодно, добрая Марфуша? — крикнула я в голенькие пока еще кусты ежевики. Зелененькие листочки трепетали реденько тут и там. Цветов не видно. Зато суровые шипы темнокрасными иглами длиной в палец приготовились насадить на себя нарушителя границы. Редкий сорт. Мсье Тлюстенхабль украсил общий забор между владениями, как мог.

— Доброе утро, ребята! Я не знаю, что это такое, Лолик. Я сейчас!

Марфуша, подобрав юбки, полезла в дыру в заборе и колючих зарослях. Следовало давно сделать тут калитку, но облегчение жизни окружающих, а особенно бесплатное, входило в непреодолимое противоречие с картиной мира самого серьезного кабатчика Правобережья.

Добрая женщина принесла сливочное масло и свежий хлеб. Не в ее привычках было приходить к нам с пустыми руками. Наш с Изей веселый дуэт непременно рождал в этой чуткой душе стремление накормить и приглядеть, как бы чего не натворили. Никакого взрослого доверия Марфа к нам не испытывала. В мой роман с Максом она искренне не верила.

Я просмотрела в Сети перечень закладных лотов пресловутого Казино. Ни одного идиота, проигравшего в рулетку или фараон агрегат плохой погоды, ветра и снега, не нашлось. Жуя хлеб с маслом, я продолжила искать в информационных дебрях хоть что-нибудь, делающее или имитирующее снег. Городские новости радостно пообещали к вечеру плюс десять градусов в атмосферной жизни Правого Берега. И кто ж там такой умный на погодном фронте? Изя прочитал тоже самое в своем гаджете и сник.

Кофе, однако, в его старинной кастрюльке издавал божественный запах. Рисковые намеки горького шоколада и нездешних тропических фруктов, томного ленивого полдня и пресыщенной, никуда не спешащей любви. Гладкие черные бедра и умелые точные пальцы, влажный язык и перебор утомленной гитары. И…

Я села прямо в своем кресле и энергично потрясла башкой. Волосы отросли за зиму, сплетаются в короткую косичку. Резинка улетела в сторону и кудри рассыпались по плечам.

Неназываемый! Всякая ерунда лезет в голову! Я сплю одна шесть недель. Кацман, ясное дело, не в счет. И для меня это вечность. Проморгалась сердито. Тут услужливо Сеть подкинула сообщение. Я громко выступила:

— Вот оно, Изя! «Фотосессии в любом антураже, вплоть до зимней стужи в летнюю жару». О-па! глянь, мой хороший, какие метели воют над счастливыми невестами и женихами в этих фотосалонах. Погнали, мой метеобог! Посмотрим, что можно из этого сотворить!

Я подорвалась на ноги. Кофе допивала на бегу.

— Тут цена сессии указана от пятисот крон, Ло, нет ведь ни копья, — пытался остановить меня друг.

Как будто это возможно!

— Марфа!

Я протянула руку к безотказной девице. Та вздохнула и вытащила из-за ворота ситцевого платья монету в полуимпериал на веревочке. Отвязала и отдала мне. Не в первый раз уже в наших с Кацманом приключениях.

— Я верну, — пообещала я.

— Я знаю, — улыбнулась дева. Третьего дня только редкая монета с дырочкой вернулась к хозяйке.

— Я клянусь, — ненужно повторила я.

— Я верю, — Рябая Марфа глядела на двух придурков, вознамерившихся надуть магистрат, с материнским всепрощением.

— Готовь ключи от агара, дорогая! Нам сегодня понадобится штурмовик, — я засмеялась счастливо.

Позволить муниципальным чиновникам окончательно загубить репутацию внука самого герра Шен-Зона, я позволить себе не могла. Обидно! И вся суета воникла из-за дурацкой тучки, которая, не долетев полкилометра, истаяла над Заливом. А ведь даже сам Неназываемый порой не знает, где пригодится воды напиться. К тому же, мастер Шен-Зон был из разряда тех людей, что следует иметь в теплых друзьях, если уж породниться не повезло. Бросив все: хлеб, масло, остатки ветчины и грязные кружки, мы с напарником застучали сапогами-ботинками по чугунной наружной лестнице, спускаясь с крыши.

Ветер. Ветер шумел в верхушках вишен, засыпал белыми цветами, тревожил волосы на затылке.

Изя, не спрашивая позволения, беспардонно залез в ярко-желтый битл нашей щедрой подруги. Я прыгнула за руль.